03 августа 2020

Бусый бор.


Бусый бор

«Седою древностью преданий, застыла памятью земля
Века, под сенью мирозданья, укрыла Вечности рука
Пласты времен в ней тихо дремлют, лелеют жизнь былых людей
Лишь время с мудростью приемлет, неясность образов, теней…

Закат над лесом клонит  долу,  наряды трепетных берез
И ветер, вырвавшись на волю, румяный свет к реке унес
Повсюду жизнь над миром правит. Протяжным кличем лебедей
Весна Купалу гордо славит… Зовет, зовет к нему людей

Еще немного, и пора! Народ выходит на поляны
Засветит первая звезда, костры Весны – зажгут славяне…
Зажгут огни своих Родов, по зову сердца и Богов…
Обрывки песен недопетых,  чрез толщу лет услышал я
И судьбы, в подвигах воспетых, они открыли для меня!

Пролог.

      Бусый бор начинается за светлым березовым лесом. Белоствольные подружки, лукаво укутавшись текучими прядями зеленых ветвей, весело разбегаются вперемежку с резными кленами по пологим взгоркам и краям оврагов.  Бегут, от самого северного  края бездонной Мшанской топи, густо поросшей ивняком и осинами, до вечно сырой равнины, среди которой петляет узенькая, богатая на перекаты, но маловодная, Ростошка.  Речушка живет только один раз в году: по весне показывает свой буйный нрав, а летом, особенно жарким, в ней отстаиваются от гнуса коровы да кони, и разный лесной зверь. Душный зной плавит землю и небо, а на мелководьях плещутся ребятня и воробьи. За ней, резко, почти без переходов, начинают вздыматься ввысь замшелые стволы косматых елей. На редких холмах, среди брусничных полян, величаво отливают  красной медью неохватные сосны.

Деревья в бору – вековые. Там они зарождаются, растут, жадно тянутся к свету, там же и умирают. Состарившиеся ели и сосны со стоном падают на землю, тяжко вздыхают и укладываются на вечный покой в мягкий, сырой мох, покрываются саваном из густых пятен цветастого лишая и узорчатым листом папоротников. Вздымают к редким просветам вечно хмурого неба корявые узлы корней. Тихо тлеют среди алых бусинок кислой клюквы и бледных пятнышек опят.

По вечерам, когда уставшее солнце торопится на покой, на бор наплывает сизая, переливчатая марь. Зажигаются звезды, выходит месяц, и темная, обрисованная узорчатыми верхушками деревьев, даль, отливает синеватым серебром. И тогда, угрюмый бор становится бусым, как подернутая инеем голубика.

…По краю бора лепятся маленькие деревушки. Их совсем мало. Там, испокон века живут родовые словене,  ковыряют сохой бурый суглинок под рожь и репу. И тоже, как и деревья, живут и умирают, в этом неприветливом, но богатом краю. Только, ложатся в землю не как попадя, а на старых погостах, под заунывный звон церковного колокола и монотонное пение косматых, как темные ели, попов.

Редко кто из словен, пытался пройти через Бусый бор. Но кто ходил, говорят, что нет у него края. Чем дальше вглубь, тем глуше и мрачнее становятся его чащобы. Что там делать, живому человеку? В гиблых, от роду не видевших солнечных лучей, местах. Замшелые болотины, сырые, усыпанные ягодой  и грибами, елани. Тучами роится жгучая мошка, и жадный до крови гнус. Еще, звенит частая дробь суетливого  дятла, охочего до гнилых стволов. Тишину наполняет противный комариный писк, иногда, тягучий скрип заскучавшего по подруге глухаря или посвист махонькой синички: вот и все, чем живет непролазная чаща. Самое место, для нечисти.
А может, и ей, нет там места? Кто его знает, как там на деле. Сказывают, в глухой чащобе стоят рубленные из бревен, почерневшие старые боги: стерегут свой древний мир.

Всякое говорят люди, да не все слова – правда. Правду, каждый, по своему, отмеряет. С тем и живет, бедует или радуется.

Глава 1.

   С раннего детства дьяка Германа прозвали Глазком. Всему виной бельмо, некстати выскочившее на левом зрачке Но окривевший паренек не сильно огорчался: Глазко, так Глазко. Случаются  прозвища куда как хуже чем у него, и ничего, живут люди. Неловко было то, что когда его приставили служить диаконом в церквушке родного Ступино, прозвище затмило великолепие духовного сана, но пришлось смириться и с этим.

На дворе сильно дождило, наверное, уже вторую седьмицу. С вечера, заскучавший дьяк решил завалиться спать пораньше, но сначала надо привести в порядок скучные церковные записи. Теперь он старательно поскрипывал, выдранным из крыла драчливого гусака, перышком, по плотным листам, прошитой бечевой, книги. Перо цепляло грубый ворс плохо выделанной бумаги, брызгало мелкими каплями.

Дьяк  с огорчением осмотрел разлохматившийся кончик, с завистью подумал об уснувших в соседском загоне гусях. Обмакнул перышко в горшочек с вареными из ягод и печной сажи чернилами. Осмотрел еще раз, слизнул лиловым от варева языком лишнее. Из тьмы, в круг света вылез любопытный таракан. Остановился, недобро шевелил длинными усами. «Кысь!», дьяк смахнул на пол нахальную тварь, и снова, склонился над листом.

«Лета 5842 года от Сотворения мира, в первую седьмицу месяца Страдника, венчались Божьей волей, людишки, сироты боярина Романа Шелепуги из  Ступинской вотчины, Евлампий, по прозвищу Хомяк, и девка Олена»

«….За три дни до того таинства, предан земле и Господу раб Егорий, сорока лет от роду, помятый сосной на повале просеки, которая рубилась в Бусом бору…»
Дьяк задумался, и мелко вписал в просвет против имени Егорий, прозвище – Сечник. Перо снова брызнуло черным, Глазко недовольно поморщился. Получилось не совсем чисто, но, кто и когда, станет заглядывать в церковную книгу? А и заметят, не казнят. А завтра, он очинит новое перышко, и отпишет о делах, всё  как есть, боярину, на этом и закончится. Но все же, следует быть аккуратнее: записи дело важное, государево. Мало ли как обернется…

Еще, он подумал, не вписать ли о том, что Сечника, хряпнуло  лесиной по маковке так, что и лик божий снесло почти начисто, но не стал. Не место такому в книге, об этом он напишет отдельно, в своей тетради, которую начал вести много лет назад, с самого начала своего служения.

По клети забегали короткие тени. Дьяк обернулся на темный угол с образами, подошел, поправил закоптившую лампадку. Пламя просветлело. Смоченный конопляным маслом, фитиль высунул к иконам язычок игривого огня. Суровые лики святых подобрели. Отсветы  мерцали на темной бронзе красок. Дьяку на миг показалось, что святой Егорий даже подмигнул ему повеселевшим оком.

— Тьфу, лукавый! Изыди! – сплюнул дьяк на непристойное видение, обтер Егория залоснившимся рукавом подрясника, истово закрестился.

Опасливо оглядываясь на образа, вернулся к столу, снова нагнулся над книгой. Но что-то его обеспокоило, и он, напрягая, утопленный в черную скуфейку, узкий лобик, сердито зажевал губами. Восковой носик мелко задрожал в такт движения губам.

Дьяк колебался, стоит ли вносить в книгу то, что произошло в Ступино дней пять тому назад. Все было слишком странно, и неясно. После недолгих раздумий, вынул из короба свою тетрадь, закрыл церковную книгу, и снова макнул пером в чернильницу.
«Лета 5842,  в самый конец месяца Червеня, вдовая женка Катеринка ходила в Бусый бор по грибы, с малыми детками – Пятунькой и Агафьицей. В вечер вернулась одна. На заре, в лес ходили мужики, бабы и девки, только деток не нашли. Уповаем на милость Божию»

Дьяк вытянул губы гузкой, сердобольно причмокнул, вытер  рукавом заслезившийся от напряжения глаз. Набежала непрошеная слеза. Дьяк хлюпнул отсыревшим носом, высморкался в кулачок, отерся о штаны. Вспомнилось, как утром к нему приходила почерневшая от горя Катерина, валилась в ноги, просила отпеть по Христову обычаю пропавших детей. А как их станешь отпевать, когда не найдено ни тел, ни следов? Вот – раз, и сгинула ребятня, нашли только пустой кузовок под грибы, да размытые дождем следы, то ли собак, то ли волков. И все!

Обшарили каждый кустик, осмотрели овраги, но напрасно. Бусый бор громаднЮщий, как его обойти? Года не хватит, и то, добредешь через буреломы до замшелых еланей, и встанешь: нет, дальше ходу человеку! Самое место для кикимор да болотных.
В обеспокоенной деревушке пошли невнятные слухи, один хуже другого. Кто лешего поминал, кто иную нечисть. Так или этак, но детки пропали.

Суеверный дьяк снова обернулся к образам. «Нужно слать боярину отписку» — подумал он, и застыл. Во дворе взлаяла и сразу заскулила  собака. Дьяк закряхтел, вперился глазом в мутный свиной пузырь рубленного в стене окошка. «С чего бы это? Пес кормленый, на дворе тихо!» — удивился Глазко. Но скулеж не утихал, пес подвывал еще жалобней и тоньше. У Глазко по спине побежали колкие мурашки: ему показалось что верный Будило не воет, а плачет, жалуется. Словно ищет защиты, от чего-то плохого. И плачет не от боли или голода, а от страха…

Дьяк, взял от печи смолистый сук, зажег его на жирнике и вышел на улицу. В лицо пахнуло сыростью только что отошедшего дождя, грибами и прелым листом. За шиворот брызнула холодными каплями мокрая ветка липы. Зябко вздрагивая от прохлады, Глазко сошел с крыльца. Наверное, уже перевалило за полночь. Мутное небо бежало в свете месяца рваными лохмами порожних туч, в просветах густо гнездились звезды. Монотонно шумел лес, скрипела старая липа, царапала ветками кровлю церквушки, тянулась к темному силуэту креста на луковичном куполе.

Сук чадно дымил, светил плохо. Дьяк напряженно всмотрелся в темноту. Пес, завидев хозяина, обрадовано тявкнул. Натянул до предела цепь, придушено захрипел. Елозил брюхом грязь, тщетно тянулся к ногам человека.

На дворе все было как обычно, но под сердцем дьяка разлилась непонятная истома. Такого щемящего, умилительно нежного  чувства он еще никогда не испытывал. Даже, когда молился богу. От такой мысли стало страшно, и в то же время радостно, настолько, что он сам не осознавая зачем, хотел пройти в темноту: там, за углом каморы, его ожидал кто то, кого он  не знает, но бесконечно любит и трепетно дожидается, может, всю свою жизнь. Безголосый зов источал волны упоительного счастья, нёс в себе только один смысл, воссоединиться, сладостно слиться с тем, кто его ждет. В одно целое, сейчас и навсегда. Тяга была столь сильна, что, безмолвный дьяк, заворожено глядя перед собой потухшим глазом, безвольно ступил вперед. Худые ноги налились свинцовой тяжестью, сами по себе, медленно, крохотными шажочками вели Глазко к неслыханному счастью, прямо через мертвящую тишину, в которой гулким эхом билось его сердце.

И вдруг, все оборвалось…

Дьяк услышал шум леса.  Выхватил краешком глаза, как из-под белесого пятна окошка его клети, через весь церковный двор, метнулась узкая тень: ловкая, скользко неуловимая и бесшумная. Все произошло так быстро, что дьяк даже не придал этому значения.

Пес умолк, тяжко задышал, виновато бил хвостом по раскисшей земле. Его мокрые бока исходили паром. Косматое тело густо источало тошнотворный запах горячей псины, билось крупной дрожью.

Дьяка внезапно затрясло, как и перепуганную собаку. Захватившая  было разум  волна доверия и счастья, исчезла, словно стертый с лица морок. Тело окатило холодом страха. Но это был даже не страх, а лютый, замораживающий нутро ужас, лишающий всего разумного, что испытывает живой человек. Такой жуткий, что оставливает дыхание, словно вылитая в жару на разгоряченное тело бадейка колодезной воды. Кошмар, который вздыбливает на занемевшей коже волосы, и тело цепенеет от понимания своей абсолютной беспомощности перед тупым, вставшим на твоем пути, злом. Безразличное к чужой жизни, оно медленно вползает в сердце, сжимает его липкой паутиной удушающего страха, щедро выплескивая его из глубинных провалов черного сна. Заселившись в нечто невообразимое, но – живое, тьма неумолимо несет в себе беспощадную, и в тоже время – равнодушную злобу, и, ни с чем не схожие, боль и муку.

Дьяк хрюкнул от страха, заплясал на месте, тщетно силился вернуться к двери. В сырой траве дымно шипела смола затухающего факела. «Когда я его уронил? Что все значит? Что со мной  происходит?»
С липы, снова брызнуло холодом. Дьяк вздрогнул. Мысли, вскипевшие в обезумевшем сознании, жидким пламенем рванули мозг, обожгли, вернули тело к жизни. Глядя перед собой невидящим, посоловевшим оком, Глазко медленно попятился, на ощупь влез на скользкое крыльцо. Толкнулся тощим задом в разбухшую от сырости дверь, и упал на пол каморки…

Глава 2.

     Лютый не стал далеко уходить от строения с острой макушкой на серой крыше. Затаился у кучи заготовленных людьми бревен, наблюдал за пляшущим от ужаса человеком, обряженным в черный, нелепый балахон. К подолу тянулся подвывающий  пес.

Но собаки не интересовали Лютого. Псы, в отличие от многих, живущих в этих сказочно богатых и суровых лесах, сразу понимали, что имеют дело с тем, с кем им никогда не совладать.  Даже собравшись в стаю, они были обречены на гибель, потому что тот, на кого они были внешне похожи сами, нес им одно – смерть.
Выбор был невелик, и собаки инстинктивно покорялись: мощь, исходящая от этой косматой, несуразной на вид, но ловкой и могучей фигуры, парализовала их волю…
Лютый был почти на треть выше, и вдвое тяжелее самого крупного пса или волка: широкая костлявая грудь, узкое, вытянутое тело с худым задом. Крупные лапы с гибкими пальцами. Между мягкими подушечками мозолей  прятались лезвия вытяжных, как у кошек, когтей. Тело поросло бурой шерстью, редкой на животе и боках. В мощную, почти не отличимую от плеч, шею, врастал треугольник  лысоватой,   вдвое больше чем у волка, головы,  с короткими, острыми ушами.  И, самое ужасное – пасть: вытянутая, с двойным рядом – зубов. Такая пасть могла только рвать плоть, резать ее словно отточенной бритвой. Крушить острым сколом кости, будто они созданы из хрупких хрящей, и жадно заглатывать все живое, что попадало, под увитые узлами мышц, цепкие руки-лапы.

…Зверь припал на вогнутые внутрь колени задних лап. Это резко отличало его от волков и собак, и сразу бросалось людям в глаза. Но помнить такое, тому, кто успел заметить эту странность, было незачем: Лютый никогда не оставлял в живых свидетелей редких встреч, это было против его правил, и правил всех стай лесных  оборотней, рассеявшихся по огромному миру. Люди – это опасные враги, и одновременно – самая желанная добыча.

…Лютый видел, как человек, уронив факел, затоптался на месте, и довольно усмехнулся, обнажил белые зубы, часто задышал. Ему нравилось ловить волны ужаса, исходившие от потенциальных жертв: он наслаждался этим сладострастным чувством своего превосходства, упивался предсмертными страхом добычи, и, если позволяли обстоятельства и время, не торопился убивать сразу. Гений маскировки, он выходил из ниоткуда. Медленно, не отводя любящих глаз от жертвы, наступал на нее, сначала, насыщаясь ее ужасом и конвульсиями, пока еще не тронутого когтями живого тела. А потом, убивал…

В этом он видел смысл своей жизни – быть выше всех, кто имеет плоть и горячую кровь. Царить над миром, над лесом. И знать, что никто не в состоянии сравнится с тобой по силе, ловкости, и, заточенном на убийство, уму.

*************

…Влажный, холодный нос уткнулся Лютому в плечо. Но он не обернулся. Зверь учуял свою подругу волчицу задолго до того, как она приблизилась к деревне.

«Зачем они тебе? Давай уйдем! Ты снова, будешь сожалеть о сделанном!», услышал Лютый беззвучный укор волчицы, но не сдвинулся с места. Она напомнила ему о неприятном. Ему не хотелось  говорить о своей оплошности: несколько дней назад он следил за двумя самцами человека, которые рубили блестящими штуковинами лес. Это было удивительно: острые дубинки в клочья избивали светлую плоть могучих стволов, и сосны, издавая предсмертный стон, рушились на сырую траву. Лютый, наверное, слишком увлекся наблюдением, и забыл про осторожность. Он понял это, когда уловил на себе, захлестнутый ужасом, взгляд бородатого самца: его увидели. Лютый был вне себя от досады и ярости. И ринулся навстречу опасности.

Самец пропах потом и страхом, махал перед собой руками и острой штуковиной, попятился назад, неловко поскользнулся, крикнул, и упал прямо под только что срубленную им, заскрипевшую сосну. Лютый успел отскочить в сторону, проследил, как сучковатая лесина тяжко обрушилась на дрогнувшую землю, погребая под собой человека. Сквозь острый запах текучей смолы, он уловил дивный аромат свежей крови, и пульсирующие волны смерти. Это было восхитительно и прекрасно: зверь, упиваясь, ни с чем не сравниваемым, запахом, шагнул вперед…

Но ему пришлось отступить. На крик бежал другой разлохмаченный человек. Осторожность пересилила разочарование, и Лютый растворился среди молодых сосен…
Но, с той поры, его не оставляла мысль об опасности. Зверь понимал, что заметивший его человек умер, и не мог, рассказать о том, что видел, своей стае. Но беспокойство не проходило, и это его сильно удручало. Лютый хотел убедиться в своей безопасности, поэтому его тянуло к людям. Но вместо этого, он совершил еще один  непростительный промах…

*********

…Подруга улеглась рядом с ним. Лютый проследил за черным человеком. Тот, раскрыв спиной дверь, упал, и лежал без движений. Это было очень интересно: Лютый давно хотел посмотреть, как живут люди в своих логовах, и плавно двинулся вперед.
Волчица тихонько взвизгнула, пыталась предостеречь друга от опрометчивого поступка, но Лютый не чувствовал опасности: все люди крепко спали, спрятавшись в своих деревянных убежищах. Он слышал их дыхание, и при желании, не сходя с места, мог бы пересчитать все живое, находящееся на сотню метров вокруг него самого. А они, слабые и беззащитные в одиночку, не могли чувствовать его присутствия. Только одни собаки, понимали, что он рядом с ними, и это вселяло в них панический ужас, принуждая не к сопротивлению, а к покорности. Если бы, крепкие лесные псы учуяли волков, они давно бы ринулись в битву. Но сегодня, все было по другому: к ним пришел — настоящий хозяин леса… И он, привел с собой одного из волков. Но что это меняло?

…Не обращая внимания на стелящегося перед ним пса, Лютый осторожно прошел в распахнутую дверь. Обнюхал черного человека, уловил еле слышимое дыхание и переступил через него. Он был ему не нужен. Лютый понимал, что тот, не мог видеть его, и если придет в себя, то будет помнить только бесконечную любовь, которую послал ему сам господин леса, и чувство безотчетного ужаса, которое он испытал и пережил, когда его перестали любить.

Этого было слишком мало, что бы убить тщедушного противника, тем более — там, где люди сбились в свою стаю. Лютый хорошо понимал, подобные промахи  не пройдут для него даром: двуногое враги способны на месть. Чаще всего, они идут на это, когда доведены до отчаяния  и безысходности. Но он не хотел давать им этого шанса. С него достаточно и тех преждевременных глупостей, которые свершились несколько дней назад…

…Вспомнив об этом, он неслышно заворчал. В комнате было сумрачно, сильно пахло горелым жиром и дымом. Лютый был хорошо знаком с огнем, и не заинтересовался светильниками: его привлек тонкий запах ненавистного металла, исходивший от угла, уставленного разрисованными досками.

Хозяин леса подошел к иконостасу. Поднялся на задних лапах, осторожно поскреб когтем серебреный оклад одной из досок. С которой на него смотрело неживое, бородатое лицо. Покрытый копотью металл был прочным, но на нем осталась тонкая, заблестевшая полоска.

Лютый отпрянул, ощетинился. Светлая тварь обожгла его лапу, и это было неприятно. Зверю страстно захотелось разрушить, уничтожить это место человеческого логова, что бы навсегда истребить мерзкий, кислый запах опасности. Но он пересилил себя, и медленно попятился назад.

…Давно, когда он стал взрослеть, его стая убила свернувшего с дороги толстяка, и на его поясе нашли мешочек, полный светлых кружочков.  Желтые — приятно ласкали взор, а белые, обжигали трогающие их лапы, кусались невидимыми зубами и вселяли в оборотней страх. «Что это?» – спросил он мать. «Это то, что несет нам опасность и даже смерть!», — ответила она. «Почему?» — не понял юный Лютый. «Не знаю! — ответила мать: — Так было всегда!»

Он запомнил ее слова. Мать, никогда не говорила просто так, она знала цену своим скупым словам.

…Лютый осмотрел клеть, обнюхал стол и тетрадь. Нечаянно задел кувшинчик. Из него на пол потекла вязкая жидкость, капли попали на косматое бедро. Волколак брезгливо отряхнул лапу, его охватило внезапное раздражение. Что бы выплеснуть эмоции, он повернулся задом к столу, брызнул из-под коротенького хвоста  струей едкой мочи, и легким толчком перепрыгнул через беспамятного человечка.

**************

…Они бежали через светлый лес к своему логову в глуши  Бусого бора, упивались свободой, силой и запахами, которыми был заполнен весь чудесный мир. Это, была настоящая жизнь, полная воли, лишенная тесных клеток, какие они видели у людей. Необозримый, всегда заманчивый простор. На многие дни быстрого бега во все стороны леса.

…Пробегая мимо сырой елани, Лютый уловил слабый запах застарелой крови и тлена, остановился. Но он и без этого, узнал бы памятную полянку. Здесь, несколько дней назад, он и волчица отдыхали в заросшем смородиной овраге, когда почуяли приближение людей.

*********************

…Тогда, Лютый быстро определил: вблизи находится молодая самка человека с двумя детенышами. Это было совершенно не опасно, но уже много дней зверя томило чувство неудовлетворенности и раздражения. Он понимал причину этого состояния, но гнал от себя все мысли, боролся с неумолимой тягой: он жаждал крови  Горячей, фонтанирующей из разорванного горла жертвы, и жертва могла быть только одна – живая плоть человека…Сладкая, и в то же время, восхитительно солоноватая на вкус.

Женщина находилась вдалеке от детей. Те, мальчик, и одетая в рубаху до пят девочка, перебегали по широкой поляне, заглядывали под кусты и травяные кочки, отыскивали грибы и раннюю голубику. Дети переговаривались между собой, временами громко кричали в ответ на призывный голос матери: — «Ау-у! Мы здесь!»

Лютый проклинал свою полную запретов жизнь. Обозлившись на весь мир, пожираемый жгучей тоской и желанием, зверь следил угрюмым взором за детьми. Долго, до рези в глазах. Он знал, что ему не следует поддаваться зову крови: больше года назад, он твердо решил до времени не охотиться в своих владениях на людей. Не следует давать им причину для открытой вражды, пока он еще одинок, и не стал во главе большой стаи. Нужно подождать…Еще немного, и он будет властелином в этом лесу, и станет полновластным господином для живущих в его охотничьих угодьях, жалких, но столь желанных и любимых – людишек…

…Он и сам не понял, как все произошло. Пытался остановить себя в незавершенном прыжке, извернуться, свернуть в полете в сторону, но было слишком поздно. Обеспокоенная волчица жалобно взвизгнула, увидев, как ее друг и господин, косматой тенью вымахнул из укрытия, и всей тяжестью упал на мальчика.

Ребенок еще умирал, а опьяненный кровью зверь уже завис над его застывшей сестренкой. Платочек сбился с русых волос, серые глазки  с удивлением смотрели на веселую собаку, решившую поиграть с ее братиком. Лютый накрыл ее грудь когтистой лапой, и с восхищением наблюдал, как глаза ребенка начали медленно мутнеть, терять дарованный жизнью блеск.

Дети умерли мгновенно, наверняка не поняв, что с ними произошло. Обезумевшая от ужаса волчица кричала: «Остановись! Нельзя! Это не наша добыча!». Но Лютый, взахлеб  пил горячую кровь. Она вливалась в его иссохшую от жажды глотку, но не насыщала, только усиливала неутолимое желание безудержного, слепого поглощения чужой жизни. Он рвал клыками нежные тела, подкидывал их вверх, и давясь, жадно заглатывал…Заглатывал крупные, сочные куски, один за другим…

Лютый думал что прошла целая вечность, переполненная захлестнувшим его опьяняющим безумием и наслаждением, но на деле, все это заняло не более дух минут. По лесу гулким эхом разнеслась сухая дробь дятла. Посвистывали мелкие пичуги. «Ау-у! Пятунька-а! Где вы?» — услышал мелодичный голос, насыщающийся плотью, зверь. Поднял окровавленную морду, оскалился…

«Нельзя!», снова отчаянно крикнула волчица, поняв, что еще секунда, и ее обезумевший от крови господин кинется на голос матери убитых детей. Внутри нее все клокотало от страха и негодования: Лютый нарушил лесной закон, запрещающий без необходимости нападать на человека, тем более, на его слабых детенышей.
«Нас всех убьют!» услышал Лютый, тоскующий шепот волчицы. Его косматая грудь бурно вздымалась, с клочьев не вылинявшей шерсти на зеленую траву падали бурые сгустки крови. С глаз зверя понемногу сходила затянувшая их багровая пелена лютой злобы и остервенения. Он нервно вздрогнул, угрожающе оскалился. Морда Лютого исказилась до неузнаваемости. Приподняв верхнюю губу, белея кинжалами зубов, шагнул к волчице. Сейчас, он мог убить любого, даже преданную подругу.
Та, замерла, безропотно смотрела на него своими прекрасными  глазами. Припала на грудь, положила голову на вытянутые передние лапы. Лютый навис над ней, рычание, клокотавшее в его разверстой пасти, утихало, злоба уходила из налитых безумием глаз. Он рывком повернул легкое тело подруги к своему закаменевшему от внезапного желания паху, и с ходу, овладел ею, входя в нее мощными толчками.

Волчица терпеливо перенесла насилие, которое не позволила бы ни одному самцу из волков. Волки, живя по законам природы, повинуются ей, и совокупляются только тогда, когда приходит пора, дающая им сигнал к необходимости продолжения рода. В остальное время, любовь становится для них ненужным и бесполезным действием, и волчица, не пришедшая в состояние течки, отстаивая свою независимость, может нанести насильнику ощутимые раны и всегда будет права. Но Лютый не был волком, он был другим, почти человеком. И брал подругу так часто, как ему этого хотелось.

*********

«Ау-у! Детки…Где вы!» — женский голос отрезвил Лютого. В нем он уловил тревожные интонации. Еще немного, и самка пойдет на поиски своих детенышей.

«Жди!» — коротко обронил Лютый волчице, и прыгнул вперед.

Он скользил через редкий лес, скрывался за едва заметными складками земли, за кустами. Легкой тенью растворялся среди  березовых стволов и пятен света на траве. Отбежав от места убийства детей, Лютый опустил голову, и из его нутра полился низкий, утробный рык, который по мене удаления становился похожим на детские голоса: «Мы здесь…Здесь…Рядом!»

«Ау-у! Слышу! Иду-у!» — отозвалась обманутая им самка человека, Лютый презрительно сморщил верхнюю губу. Эти люди, настолько глупы и доверчивы, что он порой удивлялся, как им удается выживать в этом простом, но, по своему, жестоком мире.

Зверь заплакал, застонал голосом потерявшегося ребенка, и перебежал дальше, уводя самку от останков детей, в прохладный сумрак густого ельника.

Глава 3 .

     Лютый вернулся совершенно успокоенный. Волчица недоверчиво принюхалась. «Ты отпустил ее?», спросила она. «Да!» — коротко ответил зверь, и потянулся длинным, мускулистым телом. Высунул язык, часто задышал, ласково смотрел на подругу. Ему было очень хорошо.

Нужно было спрятать то, что осталось от его неожиданной добычи, но Лютый не торопился. Посмотрел через просветы высоких деревьев на небо. Скоро будет дождь, он смоет с травы кровь, растворит в себе следы охоты, но на всякий случай не мешает скрыть всё самому. Лютый пригнулся к траве, и послал в простор беззвучный зов, тем, кто его услышит и непременно откликнется на призыв.

Лютый умел говорить без голоса, это умеют делать все его сородичи. Они могли имитировать самые разные звуки, в том числе и речь человека, хотя и не понимали ее смысла. Обладая отменной памятью, оборотни запоминали звучание и тембр слов, и искусно подражали людям, применяя звуки к сложившейся ситуации.. Еще, они умели общаться с теми, кто подчинился им, и в ком они нуждались как в помощниках. Чаще всего, это были лесные волки, и сейчас, Лютый звал к себе свою стаю.

Через время, чуткий слух Лютого уловил шорох лап, среди стволов берез и широколистных кленов замелькали серые силуэты. Осторожно вышли пятеро крупных самцов  и несколько годовалых подростков, подошли к своему вожаку: их подруги остались у своих нор. Весной, в логовах появились слепые и беспомощные малыши. Но сейчас, они уже вышли из темных убежищ: большелобые, с широким лапами, волчата неуклюже играли пол присмотром матерей. Познавали жизнь и мир…

Один из самцов принюхался, шерсть на его загривке вздыбилась. Остальные, тоже, увидели истерзанные останки маленьких людей, закрутились вокруг них, недоуменно повизгивали. Молодые волки в испуге пригнули уши, упали на животы, и смотрели на своего могучего хозяина, скорбно и тревожно.

Лютый уловил охватившее волков смятение,  знал, что они именно так отреагируют на увиденное, но собрал их специально: он хотел, что бы все члены его стаи преодолели страх перед человеком. Когда это случится, он научит их убивать людей, и пожирать их нежную плоть. Только так, он мог стать истинным хозяином Бусого бора.

«Ты нарушил Закон!», тявкнул крупный волк, и грозно оскалил клыки.  «Закон это – Я», возразил Лютый, и, медленно, подошел к недовольному. Волк совершил преступление: он осмелился угрожать своему вожаку, бросив тем самым вызов, на который нельзя не ответить.

Понадобилось несколько секунд, и смельчак забился в судорогах с перекушенным до самых позвонков горлом. Верная Волчица первая кинулась на поверженного самца, следом, над окровавленным телом сородича сомкнулась стая.

…Насытившиеся волки улеглись на палые листья, преданно следили за вожаком. Лютый стал рыть ямку. Волки не двинулись, они никогда не прятали остатки своей добычи, и не понимали, зачем это понадобилось делать их предводителю. Но волчица, проводя все свое время с оборотнем, уже научилась предугадывать, и даже понимать его действия. Она усердно откидывала в сторону, выброшенную, из углубляющейся ямки, землю.

Перетаскивать в яму останки  детей, волчица решительно отказалась. Волки посуровели, угрюмо наблюдали за вожаком: сожрав убитого им сородича, они даже не подошли к тому, что недавно было живыми человеческими детенышами. «Волк – не должен убивать человека! И тогда, человек не тронет волка!». Этот Закон, намертво впитывался в зверей, из поколения в поколение, с молоком их матерей…

Но Лютый не был волком, и ему позволялось нарушать законы леса. Он спрятал в яму все, что не доел, сгреб обрывки одежды. Прикопал, и тщательно разровнял место захоронения листвой и мхом. Задрав ногу, поставил на кустах свои метки: теперь это место станет могилой навсегда. Ни один зверь не осмелится тронуть захоронку хозяина леса. Затем, вожак игриво подпрыгнул, приглашая стаю повеселиться вместе с ним. Возбужденные волки, закружили по полянке, притаптывая, уминая в мягкую лесную землю следы прошедшей трагедии, покрывая своими лапами  следы вожака: Лютый, особенно следил за этим. Он не хотел, что бы люди видели его следы. Потому что, его время, еще не пришло…

«Я позову вас позже, когда ваши дети станут сильными! И научу вас убивать! Всех! Даже людей! Преступив страх, вы поймете, какая это легкая, и желанная добыча! Я, стану Хозяином Леса!»

Так сказал своим подданным Лютый. Он знал: стая любит его, и гордится его бесстрашием и силой. Скоро, совсем скоро, он поведет ее за собой…

************************

…Лютый стоял над могилой детей. Из-под земли струился сладковатый душок разлагающейся плоти. Волчице это не понравилось. Она слегка куснула друга в плечо, и побежала прочь, от страшного для нее места. Лютый, оторвавшись от воспоминаний, проводил ее задумчивым взглядом, и лениво потрусил вслед.
Со стороны,  наверное, было смешно, наблюдать за тем, как он нелепо вскидывает лягушачьим скоком короткие задние лапы. Вздрагивает малюсеньким зародышем, непохожего на волчью пушистую красу, хвоста. Но тот, кто знал, на что способен этот косматый мутант человека и волка, не стал бы улыбаться. Эти края еще не видели зверя, более ловкого и стремительного чем Лютый. И им, еще только предстояло в этом убедиться…

Глава 4.

       Березняга, слыла в округе крупным селищем. Вытянулось вдоль реки тремя десятками курных изб, вольно отпустив к самой воде  зады дворов, с баньками и огородами. За плетнями темнела ботва репы и фасоли, длинными рядами тянулись разлохмаченные капустные кочерыги. На бугре выделялась толстыми бревнами приземистая церквушка, с колокольней, и, покосившимся от  недавней бури, утерявшим позолоту, крестом. Неподалеку, за бревенчатым тыном, угнездился обширный боярский двор, мимо которого проходила слабо езженная, затравенелая дорога. Путик петлял, терялся в густых лесах, вел к крупной княжеской вотчине.
Речушка Ростошка,  была так себе, не река и не ручей. Летом она сильно пересыхала, даже заболачивалась. Играла широкой волной только по весне, или в сильные летние дожди. Вот и сейчас, она резво катилась мутными волнами, засоренная лесным мусором и  сучкастым буреломом.

Боярин Роман с утра проснулся не в духе. Ломило виски, болела голова от медовухи, с вечера выпитой. Сафьяновые сапоги дворовую грязь месят,  ходил по усадьбе нечесаный, с косматой бородой. Под зеленого шелка рубахой, широкая, волосатая грудь, зевал, скреб пятерней. Зная крутой нрав хозяина и, щедрую на тычки руку, попрятались по постройкам холопы дворовые. Не зря, Роман носил прозвище  — Шелепуга. В гневе бил наотмашь, словно не рукой, а впрямь — шелепугой.

Низкорослый, почти квадратный, с черной бородой, и выпирающим подобно яблокам, румяным щекам, он был очень силен. Руки, перевитые узлами мышц, но телом грузен: сказывался, жирок лишний. Усмирить боярина могла только его сердобольная ко всему супруга, но она, третий день как уехала с детьми в отеческую вотчину, погостить у заболевшей матушки.

Во дворе жарко парило, густо воняло навозом и еще чем то, гнилым и тошнотворным. Сердится боярин, смотрит в серое небо: самое время покосу, а тут, на тебе! Прохудилось небо, сеет мелким дождем как ситом. Разносит мокву с небес, по три раза на день. А что за день не выльет, небесная лохань, опрокинет на землю ночью. Сено на корню преет, вымокала, выбеливалась прибитая к пашне, почти созревшая, рожь. Одни грибы, словно взбеленившись от радости, лезут из под гнилого листа, нагло, как ряженые в дом на Святки. Бери не хочу,  возами вози…

«Тьфу!», сплюнул боярин, и резко развернулся. Разъехались, заскользили по густому месиву, ноги.

Крикнул ключника: что с того что полдень? Велел истопить баню от скуки. Скоро, яростно хлестался березовым веником под низким, закопченным потолком. Баня по черному истоплена, густо, дымком пропахла. Напарился, вернулся в светлицу, в глазах жаркий морок стоит.

Выдул жбан кислого ржаного кваса, разом, не передыхая. Крякнул. Довольный, вытер усы и бороду. Притянул ближе блюдо с пряженой в чесноке бараниной,  зачавкал громко, сочно, выбирая куски пожирнее, хрящи помягче. Жаркое запивал шипучей брагой, и снова, вымакивал краюхой хлеба подстывающий жир, заедал мясное рассыпчатой пареной репой, вкусно хрустел зеленым луком.

В светлицу вошел ключник Лукашка, встал смиренно, скорбно сжав бледные губы,  бросил на чавкающего хозяина острый взгляд, украдкой.

— Чего тебе? – пробурчал Роман, чувствуя, как уходит, вытекает из его грузного тела, щемившая с утра тоска и злость.

— Из Ступино,  человека прислали…Звать?

— Зови! – подобрел боярин, густо рыгнул, вытер суконным рушником масляные губы и руки.

Низко склонившись под притолокой двери, вошел смущенный отрок, румянец в щеку, армяк глиной заляпан. С дерюги, на пол чистый грязная лужица набежала. Затоптался, зашлепал лаптями по скобленным доскам, выхватил взглядом образа, перекрестился, поясно хозяину поклонился.

— Ну? – рыкнул боярин, вперив в отрока тяжелый, немигающий взгляд.

— Так я и говорю, — замялся парень, перед тучным боярином оробев.

— Ну? – снова буркнул Роман, нетерпеливо шевельнул бровями.

— Так это…От старосты я…От Миронки…Вот, послал известить: неладно у нас, боярин. Сенокос на дворе, а народ ропщет…Боится в лес, на покосы ехать.

— Что за беда? Говори толком, не мни слова, как старый конь овес!

— Так я про то, боярин! Как хлобыстнуло Егория, Сечник который, сосной по маковке, так и началось. А там, Катеринка, с детками по грибы пошла, и пропали детки.

— Как пропали? Что с Сечником, убило? – выпучил глаза Роман.

— Насмерть! – вздохнул отрок: — И лика божьего не узнать. Как есть, всю черепушку в лепеху смяло. А Пятунька с Агафьицей – пропали. На другой день всей деревней искали, каждый куст перевернули. Нет их, и все тут…

— А Катеринка, что бает? – спросил боярин. Он был сильно удручен, известием о гибели Сечника: добрые руки были, крепкий мужик. Дети мало интересовали Романа. Дети, они под богом ходят: одних забрал, других даст. Не разучились рожать бабы. А вот мужики, тут хуже…Разор…

— То и говорит, на голос их держала! Рядом были, и пропали. Только чудно, она их в березняк повела, а сама вышла в ельнике. Под самой рекой… Аж в  Бусом бору.

— Знаю тот лес! – кивнул боярин: — А в чем страх? Не впервой малые в лесу гинут.

— Катеринка говорит, что ее сам леший, по лесу повел… От деток отманивал! То тут, то там – откликнутся! А то и сразу, вразнобой и порознь! – голос парня задрожал, он часто закрестился и испуганно зашептал: — А ну, как правду говорит баба? Как в лес идти?

— Врет баба! – отмахнулся боярин: — Прозявкала детей, перепугалась и врет! Как бы детишек волки не заели. Все может быть. Слышал я, по прошлому году, что в Бусом бору стая обжилась. Побить бы их надо было, да недосуг. А все — Крым, проклятый… Удумалось, Соньке царице, на татарина войной идти. Вот и доходились, сами чуть живы вернулись, в портах замаранных…

Боярин сердито запыхтел, вспоминая пережитые невзгоды прошлогоднего похода на хана Гирея. Весна, лето, осень – все пошло прахом и позором. Васька Голицын, сука ряженая а не князь, полюбовник царевнин, пошел за славой, а нашел – позор. Едва угреблись из паленой степи. Роман и сам, не понимал как спасся, чудом выжил. А три ратника, своих, не чужих холопов – сгинули. Четвертый, Пеструха – вовсе, неведомо где пропал. Должно быть, сволочуга, в бега кинулся, к казакам прибился. Сколько денег пропало, не счесть…Одно разорение боярству, а не война. А Голицыну, слышно, едва не воз червонцев отвалила, и еще, в койку с собою, рядом ложит. И-и-эх! Царица! Измельчало княжество, перевелось боярство! Где ты, царь батюшка Алексей Михайлович? На кого так рано, Русь оставил? Пропадать, с такими правительницами!

От горькой обиды за себя щемило в груди. Боярин заглотнул полный ковш браги, прислушался к заурчавшему нутру. Вроде как отпустило. Отрок не уходил, пялился на простор горницы, на сытого боярина.

— Чего еще? Или не все донес?

— С дьяком плохо! С Глазком! Вчера, по утру, нашли его. Дома, на полу валялся. Плох он, обеспамятел. Лежит, мычит. Глаз ворочается, а язык – косным стал. Миронка говорит, должно быть его ночью громом ударило. Сильно громыхало той ночью, страх как сильно.. Вот и послали меня, известить…Ты боярин, тебе решать.

— Решать! – передразнил парня, покрасневший от выпитого Роман: — А вы на что? А-а? Дети малые? Грозы убоялись? Лешего, отвести от села не можете?

Парень смолчал, поклонился и шагнул за порог. Боярин зло буровил его сутулую спину сердитым глазом.

— Постой! – внезапно окликнул он отрока. Тот испуганно повернулся. Боярин поколебался и добавил: — Передай Миронке, на днях пусть ждет. Сам приеду… С холопами. Велю — харчей, поболе наготовить, знаю я вас. Своего боярина, голодом, уморить готовы! Ступай!

Роман долго сердито сопел. Все шло вперекосяк, неправильно.

— Слышал? – обратился он к ключнику: — Вели собираться, Сеньке, Ваньке и Трошке. Да Лукашку, того, который белку ладно бьет,  не забудь. Псаря извести. С рассветом отбудем в Ступино. Я им покажу, как надо лешего изводить. Холопы…

В сердцах, выдул еще ковш хмельного, и завалился спать.

Глава 5.

    Так сложилось, что Ступинская  вотчина боярина Романа, стояло на отшибе. Ни проездной дороги, ни речного пути, ничего, кроме бескрайнего леса. Как бы сама по себе, стоит, у самой опушки березняка, светлого, веселого. За которым начинается бусая тайга, замшелая, мрачная. Никто не скажет, кто первым срубил лесину в этом диком месте  и сложил из него избу, но то, что народ жил тут издревле, знают все. Старики поговаривали, что давно, задолго до того как на Москву пошли польские паны, деревня была большой и людной. Но, по каким-то неясным причинам, угасла. И Роману, в наследство, досталась захиревшая вотчина, в полтора десятка дворов.

…Раскисшая тропа через гнилую гать ведет, которую, наверное,  еще лет сто назад, постлали через болото и все забывали починить. По скользким бревнам  уверенно прыгал плечистый мужик. Зипун распахнут, шапка, с вылинявшим синим верхом, новая, хорошая.  Сам, судя по резвости, не старый, скорее – молодой. Одной рукой поддерживает перевязь котомки, другой, ухватился за кушак, из простого лыка витый.

Средь чистого неба набежала внезапная тучка, ненадолго зарядил мелкий, нудный дождь. Мшанская топь, и без того унылая, стала еще скучнее, пузырями захлюпала среди мелких березок, да сосенок чахлых. Ни грибов, ни ягод, и зверь, этих краев не любит, избегает. По краям топи теснятся мрачные ельники.

Заметно было, что не терпелось мужику, часто вытягивал жилистую шею, высматривает, что-то потерянное, или забытое. Наконец, вздохнул: над верхушками мокрых берез, показался крест церквушки.

Мужик остановился, широко махнул по груди перстами, пошел еще быстрее.

Деревушка тянулась в одну долгую улицу, избы стояли широко и просторно. Мужик шел вдоль дворов, по узкой, заросшей белесой травой росянкой, тропе. Время уже не раннее, хозяйки давно на выпас коров и овец отправили, стряпались к обеду: из труб дымком тянуло, сизым, легким. Тихо, пасмурно и безлюдно.

Прибежали ребятишки, горластые, голопятые, глядеть на нового человека, но забоялись, внезапно убежали. Мужик усмехнулся,  пошел дальше. Кто-то окликнул его, и он обернулся на зов. От ближней избы, соломой серой крытой,  торопился старик: щуплый, с большой головой, на тонкой шее, как на нитке болтается. На ней, горшком сидит гречушник серый.

— Здрав будь, прохожий! Спаси бог, не признаю, кто ты есть. Аль заблудился, добрый молодец? Иль чем торгуешь, меняешь? А где короб твой, купец, где товар? Не уж то,  разбойники ограбили? Ух-х, беда!

Старик вопросы сыпал как горохом, подслеповато щурил выцветшие глазки, вглядывался в незнакомца. Мял жилковатыми рукам, снятый с головы, валяный из бараньей шерсти, гречушник.

— И тебе, здоровья, дед Балбош! –  прохожий залучился улыбкой. Снял шапку, степенно поклонился суетному деду. Тот, услышав свое прозвище, удивленно раскрыл рот. А парень, вдруг смешно раскорячил руки, и дурашливо запищал: — Дед Балбош, дед Балбош…не поймешь где прав, где – врешь…

— Ах ты, пересмешник!  Я тебе! – вскипел дед, но осекся, всмотрелся, и вдруг присел, хлопнул ладошками по заплатанным порткам: — Погоди…Погоди…Никак Пеструха! Ты ли это?

— Я, дедко! Я это! Вишь, вернулся…

Дед ахал изумленно, причмокивал губами, всплескивал тонкими ручками, взволновался, беспрестанно пальцами редкую  бороденку скребет. Клонил от плеча к плечу тонкую шею, болталась на ней как пришитая, похожая на большую луковицу, голова.

— Не уж то? Сподобил Господь свидеться! А мы, и ждать забыли! Как ты? Цел, невредим? А здоров то, как стал! Ишь, какой ты! Уходил с боярином один Пеструха, а возвернулся – другой! Мать, царица небесная! Где ж ты так возрос то? Только худой…и вша на тебе, кипьмя кипит…

— Вошь, дело наживное! – весело ответил Пеструха: — Войду во двор, истоплю баньку. Придет карачун, и вшам и грязи дорожной. Как изба моя, стоит?

— Стоит, куды ей деваться! Не убежала еще! Все как есть, целехонько! Только двор то, пустой! Ну, про это ты с Мироном решишь: он староста, ему и решать, как тебе дальше жить.

— Не беда, дедка Балбош! Руки есть, кости целы. Наработаем, что потеряли. Ну, дед, бывай…заходи на огонек…

— Иди,.. Поспешай… Может, кого, в избе и застанешь! – многозначительно ответил ему дед, и хитро усмехнулся.

Дед остался, а Пеструха, быстро пошел к третьей от края леса избе.

Вошел во двор, огляделся: все как будто вчера, словно и не было  тяжкого года. Амбарчик, замшелая крыша погребицы, внизу чернела банёшка. Дом, присел от старости, но крепкий, врос в зеленую траву подопревшими бревнами. Под стрехой зачвиркали юркие воробьи.

— Ну, встречайте хозяина! – Пеструха низко поклонился своему дому. Горло пересохло, душило, колко царапало.

Повернул к колодцу. На заржавленной цепочке «журавля» болталась рассохшаяся бадья. Опустил ее в холодную глубину, вывернул на край пропитанного влагой, сруба. Сруб скользкий, Из щелей бадьи тонкие струйки брызнули. Непорядок. Напился, хорошо крякнул, и пошел в избу.

…К полудню распогодилось. Клубы унылых облаков угнало к Бусому бору, зацепило за острые верхушки елей. Хмурое небо разорвалось на лоскуты, в голубые разрывы падало жаркое солнце. Напитая до краю земля исходила лишней влагой, белесыми струйками душного пара. На травах быстро просыхали, вспыхивали и гасли,  радужные росные россыпи.

…Каменка в баньке уже прогорала. Пеструха плеснул в большую лохань последнюю бадейку воды, прокинул ковшом на закоптелые валуны. Выпустил паром едкий угар, и закрыл дощечкой волоковое оконце. Сбросил  одежонку, взобрался на самый верх полка, и долго хлестался старым, пожелтевшим веником.

Потом, распаренный, умиротворенный, смирно сидел в предбаннике, поглядывал на чистую рубаху и порты. Когда он вошел в избу, то сильно удивился. Вместо ожидаемой плесени, пыли и мышиной вони,  увидел прибранную горницу, чистые тряпицы на лавке и столе. В ларе лежала его простиранная одежда, и мелкие вещи.
Сердце Пеструхи гулко ухнуло. Неужели, его кто то помнит, не забыл, за полный год затянувшегося возвращения. От такой догадки, у него даже ослабели ноги, и сладко заныло под ложечкой… 

…Пеструха, в Ступино считался пришлым. Он и сам не помнил, как, и откуда, его, еще совсем маленького, вывез в свою вотчину Березнягу старый боярин Василий, отец Романа. Много позже ему говорили, что тот подобрал его в дороге, проезжая через побитую черным мором деревню. В тот год чума косила народ по всей Руси, а вот до далекого севера не дошла, не смогла пробиться через леса и болота.

Пеструша остался при самом боярине: проворный и смышленый, ловко справлялся с любой работой. Но больше всего его манили лес и охота. Заметив это, старый боярин приставил его к псарне, и Пеструха много лет сопровождал хозяина на охоте, и других забавах. Но когда тот помер, случилась беда: издохла лучшая сука из своры. Молодой боярин Роман разъярился, высек Пеструху, и в сердцах отправил его на проживание в лесное Ступино.

Только,  Пеструха не унывал. Зла на Романа не таил. Подумаешь, высекли! Было за что, сам виноват. Весело смотрел на мир разноцветными глазами: один карий, другой – зеленый. За эту особенность он и получил свое прозвище. Староста Мирон заселил его в опустевшую избенку, пытался пристроить парня к пашне, но из этого ничего не вышло: Пеструху безудержно манил лес.

И Мирон, махнув рукой, отпустил его на вольную охоту. Пеструха быстро сдружился с таким как он сам, страстным охотником, Чудином, много старшим его мужиком бобылем. Вместе они надолго уходили в лес, били проворную белку, ловили рудых куниц. Подстерегали на ручьях, стремительных, как перекатная вода, выдр. Добирались до дальних озер, где толстые хлопотуны бобры перегораживали ручьи плотинами, строили свои хатки.

Молодой боярин был доволен, сбывал меха за немалые деньги, и совсем освободил Пеструху от оброка и барщины.

…Пеструха прошел и избу. Распустил горловину заплечного мешка. Вынул кусок пожелтевшей солонины, завернутый в тряпицу хлеб. Нарезал крупными кусками. Ел долго и жадно. Насытившись, снова вернулся к заплечнице, достал из нее длинный сверток.

Бережно развернул промасленную дерюгу. На ладонь лег тяжелый пистолет. Матово поблескивала серебреная отделка круто изогнутой рукояти. Граненый ствол плотно вгнездился в ложе орехового дерева. Пеструха обласкал оружие взглядом, взвел курок, нажал на спуск. Сухо клацнуло бойком по кремню, выбило змейку желтой искры. Парень удовлетворенно крякнул, зашарил глазами по горнице. Подошел к божнице, и спрятал за иконой свое сокровище.

Это было все, с чем он вернулся из затянувшегося похода, пистолет, и еще горстка монет, в которой меди больше чем серебра.

На крыльце громко затопали ногами. Пеструха поставил иконку на место, обернулся к двери. Сгибаясь под низкой дверью, вошел толстый, низкорослый мужик с рыжей, лохматой бородой. Из-за его плеча выглядывал дед Балбош.

— Те-те-те! Ну, здравствуй, ратник! – неожиданно тонким, бабьим голосом запел гость, задрал картошку носа, цепко облапил длинными руками хозяина дома. Уколол бородой щеки парня, смачно расцеловал: по обычаю, трижды…

— Уж и не чаяли, видеть тебя! – радостный  бородач охлопывал Пеструху по спине и плечам. Смотрел любовно, ласково. На лице разлилось благостное умиление, но черные глаза колко буровили бывшего вояку: — Слышу, бежит Балбош, шумит про тебя. Я даже не поверил…

— Сподобил господь такое чудо! – зачастил счастливый дед: — Уже почти год, как ушел с боярином, и пропал. Не иначе как пресвятая мать заступница тебя ведет…Война не тетка, щей не даст. А ты, вон как, извернулся, и живой и ладный.

— И ты, будь здрав, дядька Мирон! – Пеструха покосился на болтливого деда, поклонился старосте: — Я и сам, не думал что вернусь. Всякое, в пути было. Лиха натерпелся – не передать, однако не согнулся. Только и выжил, думкой о вас, о доме.

— Так – так! – кивнул Мирон, плотно усаживаясь на скамье: — Поход не шутка. Говорят, много народу в нем сгинуло…Тыщщи великие.

Староста напрямую не спрашивал Пеструху о его мытарствах, но жесткий взгляд не ослабевал, требовал пояснений. Парень невольно повел плечами, ссутулился.

— Ты, дядька Мирон, не думай! За меня тебе ответ не держать! Не тать я, и не вор. Домой, через всю Расею, честно шел, не прятался. А боярин Роман, дома он? Жив ли?

— Что ты, что ты, милый! – деланно изумился староста: — И в мысли не было о тебе плохое думать! А боярин, слава богу – жив. В прошлом году, уже по полному морозу вернулся. А ратники, что с вами ушли, сгинули. Вот так.

— Знаю! – угрюмо кивнул Пеструха: — Видел я, как побили их татары стрелами. Сначала Семку, прямо под сосок. Потом Первушку…А там, и Дёмка пал…

— Вон оно, к-к-хак! – выдохнул староста, и выпучил глаза на притихшего деда: — А ты, стало быть, спасся. Тяжко было?

Пеструха опустил голову. Скреб ногтем чисто скобленую доску стола. Сшиб щелчком пробежавшего за крошкой таракана.

— Благодарствую, что двор сохранили! – он внезапно сменил тему: — Иду дорогой, и думаю: что тут, как тут? Может, и вертаться некуда.

— А как же! – староста важно погладил бороду, гордо задрал лысоватую голову: — Как было обещано, так и вышло, присматривали.

— Э-э! Тут больше Дуняшкина забота, чем обчества! – встрял дед Балбош: — Все она, родимая. Приходила, убиралась. Сама шла, никто ее не неволил.

Внутри у Пеструхи захолонуло. Даже коленки ослабели, как после ковша коварной медовухи, которую мастерски варит дед Балбош. Но он не подал виду, хотя был несказанно рад тому, о чем проговорился болтливый дедок. Ему очень хотелось расспросить про Дуняшу, но сдержался.

— Так говоришь, ты один, из наших, выжил? – Мирон требовательно вернул назад нужный ему разговор.

Парень кивнул. Но ответить не успел. Послышалось шлепанье босых ног. Дверь распахнулась.

— Батя, идем скорее! Меня мамка послала! – закричал мелкий, конопатый паренек. Перевел дух, шмыгнул обгорелым на солнце носом, и резко выпалил, как стрельнул из пищали: — Боярин едет! Уже гать перебрели…

— Ах ты, пострел! – задохнулся староста: — Что же сразу не сказал?

Он резво поднялся, подхватил шапку, и, не прощаясь с Пеструхой, быстро понес грузное туловище к выходу. Дед Балбош кинул на хозяина  виноватый взгляд, развел руками, и засеменил вслед за старостой.

Глава 6.

    В эти дни, Лютый не стал далеко уходить. Кружил рядом, как демон ночи. Близость людей приятно возбуждала его чувства, властно притягивала к ним. Он лежал на опушке березняка, чутко ловил запахи и звуки. Гулко шумели вершины деревьев, трепетали под легким ветерком. Меж них пробивался свет, пятнал траву, прошлогодние листья. Отливал искорками в спелой костянике. Высокие папоротники хранили приятную прохладу.

Но волчице не нравилось то, что делал Лютый. Она тихонько скулила, мяла носом жесткий бок друга.

«Уйдем! Опасно!» сказала она, отползая в сторону. Но Лютый не ответил. Волчица больно куснула его. Зверь зарычал, обернулся к подруге, угрожающе обнажил клыки.
Серая обиделась, покорно прижала уши, легла рядом. Свернулась клубочком, сунула нос в пушистый хвост. Но внезапно насторожилась, прислушалась к ветерку: он принес ей приглушенные расстоянием голоса людей, запах горячего конского пота. Послышался лай собак.

«Люди. Много, Уходим!» — объявила она, но Лютый не обратил на нее внимания. Он задолго до нее, учуял приближение людей и коней, и даже, мысленно прикинул их количество: права подруга, выходило – что их много! Но кто они, и что привело их в эту глухую деревню? Лютый не мог уйти, не разобравшись в этом.

Черные зрачки бесстрастно смотрели из под тяжелых дуг надбровий. Короткие уши нервно вздрагивали. Из чахлого леска, со стороны болота, визгливой сворой выкатились разномастные псы. За ними скакали всадники. Вслед им тарахтела, подпрыгивала на корневищах деревьев, запряженная парой коней телега.

Пестрая толпа втянулась в деревню, зашумели, загомонили. Волчица занервничала: «Пришли! За нами! Убивать!», скорбно сказала она, судорожно зевнула, печально, с укором, взглянула на Лютого.

Лютый злобно огрызнулся. Он и сам, уже не раз пожалел о своей несдержанности. Его любопытство послужило причиной гибели человека, валившего сосны. Но это вышло случайно. А с детенышами, получилось глупо:  не нужно было убивать их так близко от Бусого бора, в котором вывела потомство его стая. Что если люди догадаются связать эти два случая в один? Нет! Это невозможно! Как невозможно и то, что ему нельзя признаться в своих сомнениях: стая должна знать, что он их вожак, и ничего не делает напрасно. И он не имеет в их глазах права на ошибку.
Он пристально смотрел вперед. «Остаемся!», коротко сказал он, и волчица снова, покорно улеглась рядом с ним.

***************

Во дворе старосты тесно. Суетятся мужики, перед боярином выслуживаются, преданность показывают. Шныряет ребятня, все им интересно.. У плетня грудились любопытные женщины. Смотрели на боярский обоз, на ярко наряженных холопов и дорогую сбрую коней. И сами, принарядились, оделись в лучшее, себя показывают, на других глядят. У амбара разлеглись звероподобные псы, бесстрашные,  бравшие в одиночку волка. Одна сука что то учуяла, рвалась в сторону ближнего березняка, душилась на жестком ремне…

…Боярин Роман сидел на лавке. Распустил пояс на атласной рубахе, сладко щурился, облизывал деревянную ложку. Только что,  выхлебал большую мису наваристой, стерляжьей ухи, и теперь, постукивал ложкой по бокам горшка, выскребал со дна рассыпчатую, щедро политую топленым коровьим маслом, гречу.

Рядом, чутко сторожа желания боярина, стоял Мирон. Смотрел преданным взором на господина, с показным смирением мял корявыми пальцами беличью шапку, заботливо подливал в его кубок янтарную медовуху. У печного зева суетилась его жена. Раскрасневшаяся от жара хозяйка ловко выхватывала из печи тяжелую сковородку, выбрасывала на  деревянное блюдо пахучие кругляки золотистых блинов, густо смазывала их гусиным пером, обмакивая его в туесок с медом.

Насытившийся боярин откинулся к тесаным бревнам стены. С сожалением оглядел стол, перевел взор на хозяина.

— Ну? – пытливо рыкнул он, завесив для строгости мохнатыми бровями черные глаза: — Что молчишь, как немощный! Обсказывай, что за страхи у вас пошли.

— Так нечего сказать, боярин! – заюлил, зарыскал взором староста: — Вот, Сергуньку к тебе, третьего дня отрядил. Он наверное, все и сказал тебе…Как есть, так и донес.

— Не виляй хвостом, как пес перед сукой! Говори сам.

Боярин сердито сопел, слушал рассказ старосты. Хмурился, прикидывал: выходило — совсем плохо.

— Дела-а! – протянул он, пошарил взором, отыскал икону, махнул по груди широким крестом: — Да-а! Сечника, конечно жаль. Не к месту мужик сгинул. И так, в людях большая нехватка, а тут еще и он, преставился. С кем будешь рожь жать? А там, глядишь, и морозы подойдут, белку, куницу бить надо. Кто в лес на промысел пойдет? Один Чудин, с внуком? Что молчишь? Или сам, с Балбошем, на зверя  выйдешь?

Роман буровил смутившегося мужика тяжелым взглядом. Ему было очень досадно, что все так неловко складывалось. Хоть и понимал, что вины от старосты здесь нет, но все же! Надо же, отвести, от сердца, саднившую занозой черноту.

Миронка переминался с ноги на ногу, сочувственно вздыхал. И вдруг, что-то вспомнив, радостно подкинул рыжую бороду.

— Те-те-те, боярин! Совсем забыл! – староста льстиво поклонился, опешившему от такого поворота, хозяину: — С радостью тебя: вернулся твой сгинувший ратник!

— Кто? Пеструх-х-а?

— Он самый! Цел и невредим!

— Откуда? Когда?

—  Утром, пришел! А что да как у него было, не знаю. Только речь завел с ним про это, а тут ты изволил наехать.

— Где он?

— В избе своей, где ж еще.

— Немедля пошли за ним! Пусть приведут!

Боярин, взволнованный нежданной новостью, встал, заходил по горнице. Половицы жалобным скрипом отзывались на его грузные шаги. Роман сплел руки за спиной, нервно шевелил поросшими черным волосом, куцыми пальцами.

— А с дьяком, как велишь быть? – прервал молчание староста.

— Ась? – не понял боярин, остановился: — Диакон, говоришь? Что, совсем плох?
Миронка горестно кивнул.

— Что ж поделать, раз Господь так рассудил! – резонно сказал Роман: — Приставь к нему какую бабу. Не гоже, оставлять одного. Чай не звери, люди…Поднимется – хорошо. Коли – нет, так на все воля божия…Жаль! Но придется ехать к владыке, другого, на место дьяка просить. Может, раздобрится, святейший, так и попа у нас поставит. Нельзя, людишкам без службы церковной оставаться: Бога забудут, избалуются…

Подошел к слюдяному окошку, наблюдал, как гулко бьется в мутное стекло зеленая муха.

— А где Чудин? Что то не видел я его во дворе?

— Ушел с внуком в лес, — коротко ответил Мирон: — Наверное, уже с неделю назад.

— Что так рано? Зверь еще только линяет! Или, невтерпеж, стало старому?

— Кто его знает: сказал что идет, и ушел. Ты сам им, с Пеструхой, на то свою волю дал! – Мирон огляделся по сторонам, приблизился к боярину, зашептал, едва не с самое ухо: — Те-те-те, боярин! Лгут  они, о чем то утаивают. Чует мое сердце, нашли новое ловище, и молчат. Откуда они таких бобров таскают? Все один в один, и мех, как серебро, с отливом. Редкий мех. Такой, и царю носить не стыдно!

— Ты это оставь, слышишь? – Роман насупился, придавил надоевшую муху пальцем: — Тебе дела нет, где они промышляют! Следи, что бы меха тайным купцам не сбывали. А все что они таят, все равно, моим будет. Верно, говорю?

— Так, батюшка! Так! – угодливо изогнулся Миронка: — А вот и ратник твой шествует. Прикажешь звать?

Глава 7.

«Седой и тяжкий, старый Ворон, крыло расправил и взлетел
Над лесом… Мрачный и суровый, он острым взором осмотрел
Все то, чем полнится Земля… Всё, что растет, цветет и дышит
Что, жаждет жизни для себя Лишь он и Дуб Священный, слышат
Хвалу Перуну и зарок… Обет любви, от Лады Лелю…
Она, как чистый ручеек, звенящей пчелкою над хмелем
Кружит под кудрями берез… на ней венок, любви предвестник
В кругу подруг и сладких грез,  играет с ними Лель прелестник…»

   Путь, от Ступино до озера, был долгий. Целый день, Чудин с внуком шли напрямки через Бусый бор, пока не остановились на берегу заросшей тиной речушки. В этом месте она резко поворачивала на закат солнца.

Утром, Чудин отыскал припрятанную, долбленную из липового бревна, лодочку, и они поплыли по тихой воде. Вышата стоял в рост, толкал лодку крепким шестом. Дед растирал рукой левую ногу.

— Вот ведь как! – пожаловался он внуку: — Раньше, лучше меня ходока по лесу не найти было, а теперь – беда! Тянет ногу…Сохнет что ли, не пойму. Видать, скоро отхожу свое, по белу свету…

— Далеко, вы с Пеструхой забредаете! – сказал тот деду, налегая всем телом на жердину. Ему все было в интерес, а дедова воркотня уже давно приелась.

— Это что? Бывало и дальше ходили. Пеструха, охотник бывалый, отменный. Лес, как свою избу знает.

— Думаешь, деда, нет его в живых?

— Кто его знает! – с сомнением ответил Чудин: — Второй год, ни слуху, ни духу. Может и жив. Люди бают, много ратников в том походе поубивало.

Чудин вздохнул, вгляделся в темную воду. Как то раз, бродя по зимней тайге, они с Пеструхой вышли на лесное озеро. Там, среди промороженных камышей нашли бобровые хатки. Еще дальше, выше устья впадающего в озеро ручья, увидели длинную плотину. На берегу валялись объеденные осины, торчали подточенные бобровыми зубами пеньки.
Охотники поняли, что вышли на бобровое займище: богатое, век лови зверя, не переловишь. Это было неслыханное везение. Поостыв от радости, ловцы решили место держать в тайне. Зверя бить в меру.

— Если боярин Роман узнает про ловище, добра не жди! – рассудил Чудин: — Мужик он хороший, но жаден. А тут, бобра на многие сотни рублей можно добыть. Нагонит людей, и изведет за серебро зверя. Не дело это. Бобер в этих местах может сто лет живет. Как тут без него будет? Нет! Будем добывать помалу, не все боярам жировать.

Раз в год, тщательно путая следы, они проплывали на дальние ручьи, и всегда возвращались с добычей. Выбирали самых старых, у таких, мех густой, с отливом. Лучше не бывает. Боярин был доволен, но, что то подозревал. Однако, зная упрямство и суеверность охотников, помалкивал, тоже, опасался спугнуть удачу.

…После полудня охотники высадились на песчаной отмели озера. Подправили покосившийся старый шалаш, натаскали к камням кострища сухостой. Вышате не терпелось оглядеться, и дед отпустил его. Сам занялся ловлей рыбы: чуть поодаль, у каменной россыпи они с Пеструхой нашли глубокий омут, в котором любили отстаиваться крупные судаки.

Вышата впрыгнул в лодку, и погнал ее вдоль извилистого берега. Плыл не торопясь, осматривался. Свернул к укрытому густой талой затону.

Когда Вышата вгляделся в черную, застоявшуюся воду, то не поверил своим глазам. На песчаном дне лежали скользкие от водной зелени бревна топляки, а среди них неподвижно стояло с десяток крупных рыбин. Поначалу, мальчик принял их за обломки дерева, если бы не слабое шевеление плавников и редкие движения, похожих на лопаты, хвостов. Вышата, вцепился побелевшими пальцами в борта лодочки, дрожал от внезапного озноба: это была – удача, о которой мечтает каждый рыбак, да не всякому, дано ее ухватить.

Справившись с волнением, опасливо осмотрелся по сторонам, и тихонько погреб назад, к скрытому густыми зарослями ивы проходу в заводь. Выплыв на чистую воду, проворно погнал лодку в сторону отмели, где остался его дед.

Деда он заметил издалека: тот, сидел на корточках у воды и колотил о камень свернутую в жгут мокрую, полотняную рубаху. Вышата проплыл рядом, миновал зализанные волнами валуны, выскочил на мелкий песок. Вытянул долбленку на берег и пошел в сторону шалаша. Чудин оставил свое занятие, с любопытством проследил за парнишкой, но ничего не спросил: незачем, не малец уже, сам знает что делает. Сполоснув рубаху, тяжело припадая на левую ногу, прошел на берег, развесил ее на сучках одинокой пихты.

Вышата, низко пригнувшись к земле, раздувал притухшие угли  в золе выложенного из камней кострища.

— Гляди, жги сухостой! Что б дыма не было! Сам знаешь…

— Знаю! – ответил парнишка, растирая кулаком заслезившиеся от едкой гари  глаза.

Сухие сучья затрещали в ожившем огне, горели жарко, бездымно. Чудин прошел к воде, потянул бечеву, на которой были насажены два больших судака. Серые, со стальным отливом чешуи, рыбины лениво шевелили плавниками. Взвесив одну в руке, дед снова завел бечеву в воду, привязал свободный конец к вбитому в песок колу. Рядом с костром вырыл неглубокую ямку, сдвинул в нее часть прогоревших углей костра и положил на них судака. Рыбина выгнулась от нестерпимого жара, забила хвостом и притихла. Чудин снова, нагреб поверх нее угольки и, прикрыл большим листом лопуха, тщательно засыпал ямку песком.

— Скоро дойдет! – проворчал он: — Долбленку, с берега убери! А я зайчишку обдеру. Добыл стрелой, пока ты на воде плавал.

Вышата укрыл лодочку в ивняке и побежал в лес. Он уже успел приметить рядом со стоянкой сырую низину, в которой должна была быть ягода. И впрямь, ягоды оказалось много. Корец из бересты был уже почти наполнен крупной брусникой, когда мальчик наткнулся на низкие, раскидистые кустики: на них висела наполненная сочной синью голубика. Елозя коленями по сырому мху, горстями кидал в рот сладкие ягоды. Наелся сам, дополнил корец.

Дед Чудин, увидев добычу Вышаты, удовлетворенно кивнул. Отмахиваясь от назойливых мух, нанизал заячью тушку на прут, положил на воткнутые у очага рогульки, запекаться.

На широкой дощечке исходил паром и вкусным запахом вынутый из ямки судак. Вышата брал горячее, рассыпчатое мясо, заедал кислой брусникой и жмурился от удовольствия. Рядом, на холстинке лежал подсохший ржаной хлеб, но рыбаки его не трогали: и без того, было сытно и вкусно.

— Прошлым лето, я был здесь. Сам, без Пеструхи. Походил, побродил, и подумал: а зачем оно мне одному все надо? Эх ма-а, жизнь! Вроде, живешь, пока живется. А порой думаешь, для чего? Разве только ради вас: для тебя, для Пеструхи! – насытившийся Чудин горестно вздохнул, смачно обсосал голову судака, бросил ее в кострище. Недоеденное выбрасывать нельзя: нужно сжечь, или закопать. Да и самим спокойнее будет: не приведи господи, пожалует на обед лесной зверь, «косматый». Быть тогда беде.

…Как и все словене, он трепетно верил в приметы, и придавал им важное значение, особенно когда уходил в лес или на озеро. Край был суровый, жизнь в нем нелегкая, но на помощь всегда приходили опыт, осторожность и конечно, не забытые родные Боги. Тому же дед учил и своего внука. Еще с вечера, Чудин, облюбовав место для стоянки, вместе с Вышатой, с поклоном вынес под веселую осинку угощение для берегини здешних мест, посыпанную мукой медовую лепешку. Просили хранить их от беды, болезни. Уходили успокоенные. Осина затрепетала под набежавшим ветерком, значит, хозяйке, угощение пришлось по сердцу, и с нею закреплен негласный договор. У воды и в лесу, положили особые дары:  посоленные кусочки хлеба, для самих Хозяев.

— А зачем, деда, все это нужно? Мы ведь, хрещеные, не сыроядцы какие! – степенно спросил тогда Вышата.

— Тс-с! Глупый! – прервал его дед, и испуганно огляделся по сторонам: — Не дай бог услышат, быть тогда беде. Христос, это хорошо когда в деревне. А тут – лес, в нем свои боги. Старые, еще от наших родаков идут. Так то!

— А зачем так много? Один то лучше! – не унимался любопытный внук.

— Богов, много не бывает! – однозначно ответил дед: — У них делов много, вдруг о нас кто и забудет. А другой – вспомнит, охранит! Вот как оно! – учил Чудила, раскладывая нехитрые подношения древним богам.

— Вот и хорошо: всем по маленьку, и хватит! – Чудин лукаво улыбнулся, потер ладони: — Главное, не перекормить! Не то, они как Исусе, влезут на шею, да еще попа с собой притянут.

Довольный охотник покинул полянку.

Земные хранители любят то, чего нет в их владениях, им, простая ржануха, в большое лакомство. Остального, мяса, мехов и ягоды, у них у самих в достатке. Отведав угощения, они непременно помогут и поделятся с человеком. Но, все же, лучше не испытывать их благосклонность, и не произносить вслух имена тех, кто может навлечь беду. Поэтому, вспомнив как они с внуком  ублажали лесных богов, Чудин подумал о медведе – косматый!

— Был я здесь, говорю! – продолжил Чудин, вытирая жирные пальцы о заготовленный мох: — Выше по ручью видел пчел, Думаю, должны быть где-то в дуплах роиться. Отыщем мед, взвару наварим. Ягод, много нашел?

— Много! До зимы не съесть! – мальчик продолжал уплетать еду.

Охотник нахмурился. Вышата удивленно поглядел на него, перестал жевать, но быстро понял, что обеспокоило мужика. Оба, подумали об одном; косматый!  Любит, зверь, жировать на ягодниках, может прийти. А там…

— Ходить с оглядкой! – предупредил охотник: — Авось не придет, зверь! Неохота уходить отсюда, хорошее место. Лес богатый, с голоду не пропадем, и вода, далеко проглядывается: — он приложил ладонь козырьком ко лбу и посмотрел в широко открывшуюся озерную даль: — Кто знает, сколько доведется здесь быть…

*************

     Прошла вторая неделя, как Чудин с Вышатой приплыли на таежное озеро. Обжились, осмотрели ближний ручей, Плотина стояла крепкая, хаток много. Охота обещала быть удачной, на таком приволье бобры плодились быстро. Осталось только дождаться, когда зверь вылиняет, окрепнет мех, и начинать ловлю.

Чудин не спешил. Времени впереди невпроворот. Оно словно застыло в глухом краю. Важно и лениво растекалось, своими невидимыми волнами по лесам и водам, наверное,  аж до самого неба. Никем не промеренное, и не считанное.

Чудин посматривал на внука, на его душе становилось тепло и покойно. Изредка, сидя вечерами у огня, они вспоминали родное село, гадали, что там да как. Но если бы они могли знать, какие бурные события начали развиваться в их тихом углу, то никогда бы в это не поверили. А может и к лучшему. Незнание, это тоже, частица жизни и счастья.

Глава 8.

    Лютый решил прислушаться к совету подруги. Внешний вид и повадки зверя, совмещались в нем с почти человеческим умом, и он умел делать правильные выводы из событий. Особенно, когда ощущал угрозу своему существованию.
Ему была нужна стая, и он решил не рисковать, и сохранить её. Всю ночь, он уводил волков в противоположную от беспокойных людей сторону. Неустанным, ровным бегом они уходили на запад, в сторону богатых дичью озер. Волчата сильно замедляли движение, но к утру, стая покинула обжитые места.

     Лютому было жаль, оставлять то, что он обрел с таким трудом и потерями. Шел второй год, как он облюбовал для себя эти места: неожиданно, он оказался здесь одним, без своего рода и племени. Перед ним раскинулся огромный край, и молодой зверь  сразу сообразил, что у него есть шанс, стать полновластным властелином этих, богатых живностью и людьми, охотничьих угодий. Лютый был силен, умен и полон амбиций, и не собирался упустить дар судьбы.

…Когда в его родной стае разгорелась борьба за место вожака, мать поняла, что ее горячо любимый сын погибнет: слишком много было мощных кланов и самцов, претендовавших на главенство, и она, вопреки обычаям, решила покинуть места, где они жили веками.

Но, возмущенная таким поступком сородичи догнали их, и мать, защищая сына, погибла в схватке с закосневшей в ненависти родней. Но ее великая жертва была не напрасной: Лютый, сумел оторваться от преследования. Израненный, смертельно усталый, он почти месяц бежал на север. Потом, запутывая следы, свернул на восход солнца. Бег продолжался до тех пор,  пока он не почуял, что вышел далеко за пределы владений стай человеко зверей, и остался один.

Поняв это, Лютый мучительно завыл, закричал, залил рыданиями мутное небо и холодную, чужую землю, стонал голосом отчаяния и тоски. Жизнь потеряла для него смысл: тогда, он предпочел бы пугающему одиночеству искупительную смерть. Но кто, способен принести ее ему, даже обессилевшему, и согласному добровольно перейти черту рокового небытия? Все живущее в этих лесах, чуяло скрытую в незнакомом звере громаду, не только силы, но еще — чего то другого, что неизмеримо возвышало его над ними: это был зверь, но не такой как все. Это был враг, но страшнее привычных, и ставших от этого, обыденными. Обитатели лесов увидели в нем зверя, сумевшего вместить в свое уродливое тулово – самого человека. И этого было достаточно, что бы все живое уходило с тропы оборотня волколака…

Голодный и измученный, он лежал в густом орешнике. Безразличие отрешило его от ставшего пустым мира. И тогда, он увидел стройный силуэт молодой волчицы. Она одна, в залитом мертвым светом луны, мире, отозвалась на его горестный зов, не побоялась прийти к незнакомцу.

С той поры, они стали неразлучны. Прошли лето и осень, наступила зима. Волки начали сбиваться в стаи, бежали по мерзлой, глухой тайге. Тоскливо выли на яркую луну. Самцы схватывались в яростных драках за любовь своих подруг. На хрусткий снег проливалась горячая кровь.

И тогда, на сцену жизни Бусого бора вышел – ОН, Лютый! Темный, непобедимый демон леса, желающий покорить все живое в огромном краю.

Два, три разорванных тела, быстро охладили пыл разгоряченных любовной яростью самцов. Лютый мог бы убить их всех, но ему была не нужна эта бесполезная забава. Он хотел создать свою, покорную его желаниям стаю. Конечно, это не были его сородичи, но хищные и опасные лесные волки помогут ему стать властелином леса, и может быть – подчинить, обложить кровавой данью, живших в редких селах, людей.
И тогда, сильный и могучий, он вернется к своим сородичам, и приведет в завоеванный им мир, всех, кто этого пожелает. Это стало страстной мечтой лютого зверя, пока еще далекой, но желанной.

…К вечеру, Лютый и волчица снова вернулись на березовую опушку. Странно, но вопреки опасениям, приехавшие вчера люди не пошли в лес. Зверь покосился на подругу, но та, демонстративно отвернулась в сторону. Лютого терзали сомнения в правильности своего решения: может быть, не следовало спешить, и уводить стаю так далеко?

Но потом он успокоился. Лютый привык доверять самкам, особенно их обостренному предчувствию грядущей опасности. Забота о сохранении потомства, выработала в них качества, не свойственные самцам. Его мать почти никогда не ошибалась. Будь иначе, он не стоял бы в этом лесу, с прекрасной и верной подругой, которой доверял во всем, как когда то верил, погибшей за его жизнь, матери.
Но Лютый не мог знать истинную причину непонятных действий людей. А суть, была проста: в ночь, заболел боярин Роман.

…В тот вечер он долго говорил с Пеструхой. Потом, парился в бане. Вышел,  холопы не раз окатывали колодезной водой его красное, как у разваренного рака, тело. Спать, боярин завалился рано. А утром, почувствовал ломоту в костях и жар.
— Лихоманка вернулась! – простужено сипел Роман, болезненно морщился, кряхтел. Тело сотрясала неуемная дрожь: — В походе нажил. Наверное, гнилой воды испил, когда полем домой шли. Там не до того было, что бы смотреть, что ешь да пьешь…Все жрали, все пили. Э-эх, суки! Правители, полюбовники…Сколько православных  воронью скормили, не счесть…Мать вашу, воеводы!

Два дня, боярин метался в жарком беспамятстве. Матерно костерил правительницу Софью, князей. Бился с невидимыми татарами, тяжко засыпал. Через силу хлебал горячие отвары, что готовила старая ведьма – ведунья, Явдошиха. И снова, уходил в свою незаконченную войну…
Боярин Роман был совсем не стар, всего на пятом десятке жизни. Крепкое тело не сдавалось, изнурительная лихорадка медленно покидала его.
На четвертый день он вышел из избы: щурился на горячее солнце, напитывал похудевшее тело теплом и чистым, сосновым воздухом.

…Пеструха был сильно удручен разговором с боярином: хотя Роман и не высказывался открыто, но в его глазах крепко вжилось недоверие к рассказу своего потерявшегося ратника. Боярин долго буровил Пеструху острым взором, о чем то думал. «Ладно! Ступай до поры!», милостиво сказал он в тот вечер, так и не решив, как поступить, с бывшим больше года в нетях, холопом.

Пеструха уходил с тяжелом  предчувствии недоброго: догадывался, не верит ему боярин. Что будет дальше? А ну как, взъярится Романово сердце, и возьмет ратника на правеж и дыбу за измену государю?  Неужели, придется сдаваться палачу. И это после всего, что пришлось пережить и испытать? Эх, господи, заступник небесный! Где ты, куда зришь? Отчего так тяжела твоя воля…

Пеструха вошел в свою избу и замер: у стола стояла Дуняша, накрывала его чистой холстиной. В груди гулко ухнуло, оборвалось, он непроизвольно кинулся к женщине. Обнял, вдохнул сладкий запах выбившейся из под повойника пряди русых волос.
Дуняша на короткий миг замерла, прижалась к Пеструхе. Опомнившись, мягко оттолкнула его от себя, поправила дрожащей рукой волосы.

— Погоди! Негоже так! – Дуняша умоляюще выставила перед собой ладошку, смотрела ясно и чисто, обливая пеструхино лицо невысказанной нежностью и радостью встречи.
Пеструха сел. Они долго молчали, переживая то, что было понятно только им, и не нуждалось в словах. Дуняша нервно теребила холстинку, кусала губы, сдерживая рвущиеся наружу рыдания, то ли  счастья, а может  — боли.

— Вот, молочка тебе принесла. Наверное, голодный? – она склонила корчажку над кружкой. Но вдруг отставила ее в сторону, села напротив Пеструхи.
— Скажи, ты видел, как Первушку моего, убили?

— Видел! – угрюмо кивнул, помрачневший Пеструха.

В памяти всплыло пыльное, жаркое поле. По выгоревшей до пепла степи метались люди, визжали обезумевшие кони. Из клубов дыма вырывались оскаленные морды лошадей. Перекошенные ужасом и злобой, бородатые и голые, грязно желтые лица ногайцев и ратников. Хрипели, бились в судорогах посеченные стрелами и саблями люди, тенькали свинцовые пули. Громко ухали пищали и фузеи разъярившихся стрельцов.

Среди пыли возник боярин Роман. Ощерив желтые зубы рубанул ноги потному коню, кинулся на выпавшего из седла всадника, мял его короткими ручищами. «Удавит!», подумал Пеструха, не видя как на боярина набегают пешие ногайцы.
Пеструха отчаянно рубился сразу с двумя, насевшими на него конными ордынцами. А рядом, громко кричал Первушка. Его опрокинуло навзничь стрелой, а потом, подскочил потный татарин в рваном халате, и начал рубить его кривой саблей. Первуха не хотел умирать, жалобно звал на помощь, выставлял перед собой голые руки…

Дальше, Пеструха ничего не помнил: его сильно ударило в спину. Насевших на него татар отогнали и били бердышами набежавшие стрельцы. Блеск отточенных лезвий, разлохмаченные бороды, беззвучные крики из слюнявых ям широко раззявленных ртов, все смешалось в один, заполненный солнцем, огненный шар. И Пеструха провалился в черное беспамятство.

— Как он помер, не мучился? – серые глаза заполнились слезами, смотрели с надеждой и состраданием.

— Нет! – соврал Первуха: — Не мучился! Стрела попала прямо под  сердце.
Дуняша тихо плакала. Размазала ладошкой слезы по исхудавшим щекам,  судорожно вздохнула.

— Пойду я! – скорбно сказала она: — Детки дома, одни…мамку ждут! Прощай!
Дуняша поклонилась, и быстро вышла из избы. Пеструха выскочил на крыльцо, смотрел вслед. Дуняша, крепко прижав к груди маленькие кулачки, быстро бежала вдоль улицы.

Пеструха горестно вздохнул. Не сложилось у них, так как хотелось. С самого начала, как только его выслали в Ступино, запала на его сердце русокосая Дуняша, дочь землепашца Кузьмы Косого. Пеструха видел, что девица тоже, посматривала в его сторону, знать, по нраву пришелся ей ладный охотник. Надо было ему, дурню, кинуться в ноги старосте Мирону, просить, сватать у Косого дочь, да не сумел он тогда перебороть робость.

После жатвы, он с Чудином ушел на бобровый лов, а когда вернулся – Дуняша уже сняла девичий убор, спрятала косу под повойник мужниной жены.
Выдали ее за озорного парня, кудрявого забавника Первоя. Пеструха смирился, и не подавал виду что печалится: не положено мутить мир и лад в чужой семье. Дуняша скоро родила двоих белобрысых ребяток. Но Пеструху сторонилась, обходила. И он понял: помнит, Дуняшка старую любовь, только загнала ее в укромный уголок своего сердца.

Но теперь,  все пошло по другому. Дуняша осталась молодой вдовой с ребятней на руках, скорбью по мужу, и не угасшей любовью. Как сложится их жизнь? А в том, что она пойдет по иному пути, Пеструха не сомневался: больше, он Дуняшу никому не отдаст.

Глава 9.

…На пятый день после прихода в деревню чужаков, Бусый бор встрепенулся. Заполнился лаем псов, стуком палок и криками людей. Лютый укрылся в замшелом буреломе у самого оврага. Рядом с ним нервно прядала ушами верная подруга.  Лютый не хотел брать ее с собой в опасное приключение, но она наотрез отказалась от его заботы: серая не желала покидать своего владыку.

Они лежали неподвижно, её серая шерсть и бурый окрас Лютого сливались с землей и коричневыми стволами поваленных ветром сосен. Пристально смотрели через узорчатые листья папоротников.В сумраке завала мерцали только их желтые глаза. Сегодня, началось то, чего так боялась волчица: люди пришли в лес.

Лютый покосился на подругу, она, как всегда, оказалась права. Свора собак и шумная толпа людей, раскинувшись длинной вереницей, проходили по тем местам, где были, опустевшие теперь, логова стаи. Зверь часто задышал. Он смеялся над глупыми людьми, пришедшими за теми, кого уже там давно нет. Волчица улыбалась вместе с ним, тихонько взвизгнула от восторга: она очень гордилась тем, что смогла настоять на своем.

Неподалеку от них, на краю оврага стоял крупный, приземистый человек. Лютый не знал его, но по властным жестам и голосу, предположил, что он управляет человеческой стаей, и сосредоточил на нем все свое внимание.

     Боярин Роман хорошо знал эти места, и понимал, что уходя от собачьей своры и загонщиков, волки, прижатые к глубокому и длинному оврагу, непременно выйдут в том месте, где он стоит со своими дворовыми. На выходе, их можно было бить стрелой или легким копьем. А чуть влево, от заросшего малиной устья лога, тянулась широкая поляна. Часть уцелевших волков кинется в поисках спасения к ней, а там, можно разгуляться в полную силу и удаль: гнать их верхом на скакунах, бить тяжелой плетью свинчаткой или накрывать на полном скаку крупной сетью.
Боярин возбужденно потирал руки, с нетерпением вслушивался в вой приближающейся своры. Пробовал тетиву на кривом луке, проследил, легко ли тянутся их саадака тяжелые стрелы. Но через минуту – другую, понял: что то пошло не так. По голосу псов, Роман догадался, что они не смогли взять след зверя, идут в свободном рыскании. Собаки нервничали, подвывали разочарованно и озлобленно. Они не понимали, для чего их привели в этот лес.

Лютый тоже это понял, и беззвучно смеялся, над растерянным вожаком охотников. Боярин сердито сплюнул, выругался, и не скрываясь пошел мимо оврага к укрытым в подлеске лошадям. Следом за ним шел молодой холоп, нес тонкие копья — сулицы.
Крупный боярин сердито сопел, ломился напролом через усыпанный спелой ягодой край малинника. Внезапно, прямо ему под ноги, выскочили два медвежонка. Малыши опешили, уставились блестящими бусинами глаз на человека. Один из них жалобно захныкал, словно ребенок. Другой, испуганно рявкнул, выпустил струю вонького поноса, и кинулся в глубину оврага.

Боярин усмехнулся, но через мгновение, его глаза округлились от неожиданности: прямо на него, сминая колючие кусты, ломилась разъяренная медведица.
Роман отбросил бесполезный лук, попятился назад, зашарил рукой по поясу в поисках ножа. Медведица грозно зарычала, встала на задние лапы. Человек и зверь застыли друг против друга.

Над плечом боярина скользнуло копье: перепуганный отрок метнул сулицу, но легкое острие только оцарапало зверя. Медведица заревела и обрушилась на Романа. Она была много выше низкорослого боярина, тяжко давила его сверху вниз. Кривые когти в клочья драли на Романовой спине кафтан, скользили по жесткому, шитому из двойной бычьей кожи, поддоспешнику, который он, к счастью для себя, надумал одеть перед самой охотой.

Роман не поддался натиску зверя, набычился, стоял крепко, уперся брюхом  в тушу зверя, накрепко вбил в землю свои толстые, короткие ноги. Ухватился руками за шерстястую шею, изо всей силы отодвигал от себя желтозубую пасть. Но медведица все сильнее гнула его к земле. Роман смотрел прямо в глубину ревущей глотки, его обдавало смрадом жаркого дыхания. Вязкая слюна слепила глаза. Возле них бегал перепуганный отрок, бестолково махал руками, звал на помощь, кричал…Тыкал копьецом в медвежий бок, но только сильнее ярил зверя.

Боярин пробовал подбить сапогом мохнатую лапу, но медведица, была опытным противником: она ловко переставляла подсеченную ногу, и с новой силой наседала на человека.

Покрасневший от натуги боярин понял, долго ему не выстоять. Пенная пасть неумолимо придвигалась к его лицу. И тогда, он вспомнил, что засунул нож в правый сапог. Но как его взять?

Предчувствие глупой смерти обожгло обидной мыслью,холодной змеей скользнули в сердце.Роман ухватился на последнюю возможность. Со стороны, он и сам, походил на медведя: но, широкий, неповоротливый на вид, он решительно менялся в минуту опасности или в сражении. Откуда только приходили к нему ловкая стремительность и изворотливость.

Вот и сейчас, в предчувствии смерти, в нем проснулся спящий втуне зверь. Роман, страшно рявкнул прямо в морду медведицы, и повалился на спину. Увлекая за собой зверя, он надеялся уловить тот миг, что бы выхватить из-за голенища засапожник. Падая, боярин выставил перед лицом локоть, и потянулся к сапогу.

Но тут же понял: этого короткого мига, который вмещал в себя всю его жизнь, у него нет. Медведица, словно осознав подвох, извернулась. «Все! – похолодел Роман: — Щас ударит лапой!»

Это был излюбленный прием медведей: повалившись на врага, нанести ему страшный удар задней лапой. Поддоспешник не выдержит такой силы, и через секунду, Романовы внутренности вывалятся на землю, смешаются в кровавую кашу с землей и лесным мусором. Боярин помертвел, покрылся холодной испариной, закрыл глаза.

Но удара не последовало. Медведица злобно рявкнула, и махнула лапой куда то в сторону, яростно кусанула себя в бок. Сквозь залитые потом щелки век, боярин успел заметить торчавший из свалявшейся шерсти обломок рогатины. Но этого хватило, что бы он выкатился из под туши зверя.

Роман выхватил нож. Рядом с медведицей бесстрашно стоял Пеструха. Но она снова бросилась на боярина, и ловко подцепила его кривыми когтями за бок. Сбитый с ног Роман кубарем покатился в глубину оврага. Оттуда он слышал медвежий рев, крики людей, лай подоспевших псов…

Боярин вылез наверх. Исцарапанный, обвалянный линялой шерстью медведицы, он сделал несколько шагов и грузно осел. Плевался попавшей в рот шерстью, вытирал широкой ладонью горевшее лицо, и громко ругался.

Псы терзали неподвижную медвежью тушу. Холопы кинулись к боярину.

— Где малые звери? – орал, выпучив глаза, Роман на холопов: — Поймать…Отправить в усадьбу. Вы, раззявы! Дармоеды-ы! Убью-ю! Чуть боярина не сгубили…

Сомлевшего боярина отлили водой. Он посидел, оттолкнул протянутые к нему руки, поднялся сам. Стоял, кривился от острой боли в боку и смотрел на Пеструху.

— Значит, ты! Та-а-кх! – выдохнул Роман, и сплюнул соленый кровяной сгусток: — Поклон тебе, Пеструшка… от самого боярина….

Он попытался поклониться, опешившему от неожиданности, парню, но не смог, пошатнулся.

— Все нутро отбила, с-сука! – горько пожаловался он кому то, и снова, тяжко сел на землю: — Ладно! В другой раз поклонюсь. Авось не забуду.

…Лютый смотрел на яростную схватку. Внутри него все дрожало от возбуждения и восторга. Это была настоящая жизнь: страстная, неумолимая и жестокая. В которой выживает сильнейший.

Он видел, как ловко и отважно сражался, с втрое больше его самого противником, вожак человеческой стаи. И по достоинству оценил его силу и храбрость. Правда, этот человек почти проиграл медведю, но как он сражался!

Лютый с гордостью посмотрел на присмиревшую волчицу. Ему хотелось, что бы она по достоинству оценила его противника. В том, что он еще встретится с храбрым человеком, Лютый не сомневался: в Бусом бору нет места для двоих хозяев.
«Собаки. Уходим!», прервала его мысли подруга. Она увидела, что злобные псы рвались с поводков в их сторону. Над головой запрыгала сорока. Любопытная птица заметила зверей, тревожно затрещала. Лютый проследил, как грузного предводителя подняли в повозку с лошадьми, щелкнул на сороку клыками, и легкой тенью скользнул за убегающей волчицей.

   Боярин лежал в тряской телеге. Охал на кочках, клял, не к месту вылезшую из малинника  медведицу. Ругался на коварную судьбу и лихорадку, из-за которой  упустил волчью стаю. Было очень досадно: всякое случалось в его жизни, но чтобы, приехать в свою же вотчину, и за неполную седьмицу дважды попасть в восковые лапы ведуньи Явдошихи – это уже перебор!

В ногах копошились связанные медвежата. Но Романа это не радовало. Обида за нелепые помехи, глодала его сильнее боли в помятом боку, и от этого, он сердился еще сильнее.

Рядом ехали присмиревшие холопы, тихо переговаривались.

— Ничего, — сказал один из них: — Никуда не денутся, эти волки! Нагуляются, и к зиме вернутся. Даст бог,  потешимся охотой.

Пеструха кивнул. Так и будет.

Глава 10.

…Лютому давно надоело следить за селом. Но он все равно, держался неподалеку: больше всего он доверял своему феноменальному чутью и интуиции волчицы, и надеялся, что вовремя сумеет понять намерения людей, если они только, решатся что-нибудь, предпринять в отношении его самого и стаи. О волках он не беспокоился: с каждым днем лес все больше поглощал следы и запахи ушедшей стаи, и вряд ли, привезенные людьми псы, сумеют отыскать заросшие волчьи тропы. На такое, был способен только он один.

Теперь, когда все стало ясно, он почти успокоился, и не сомневался в правильности принятого решения: он сумел вывести стаю от удара.

Они были очень голодны. Сражение у оврага, ощущение опасности и запах пролитой крови, привели Лютого в возбужденное состояние. И поэтому, он очень обрадовался, когда они пересекли след молодого лося.

Волчица тщательно изучила след. Потом подняла голову и глухо завыла: это был сигнал к охоте.

Они нашли лося в мелком осиннике. Он вытягивал мягкие губы и срывал с вершинок мелкие листочки. Почуяв волков, лось всхрапнул, и плавно поплыл нал лугом. Лютый полюбовался, как легко и уверенно он выбрасывает перед собой длинные ноги, и кинулся ему вслед.

Они долго и упорно гнали добычу по густому лесу, заставляя сворачивать в топкие места и буреломы. Лось учащенно дышал, хрипел вислой сопаткой, но не сдавался. Переглянувшись с волчицей, Лютый свернул в сторону длинного оврага, на краю которого когда то стояло заброшенное село.

Отмахав полукруг, Лютый затаился в колючих кустах. Скоро послышался треск ветвей: обезумевший лось мчался не разбирая пути, ранил тонкие ноги. Волчица поняла своего друга, и гнала зверя прямо на засаду.

Лось поравнялся с кустами. Лютый выбросил вперед свое сжатое в пружину мускулов и ярости, уродливое тело. Ударил лося в бок, сплелся с ним в падении, и, увернувшись от бивших воздух острых копыт, рванул когтями податливое брюхо. Запахло парным духом вываливающихся внутренностей…

…Насытившаяся волчица игриво толкнула Лютого перепачканным кровью носом. Сегодня, как впрочем и всегда, она была особенно прекрасна. Лютый понял это, и немедленно овладел ею. Волчица, стала заметно менять свое поведение: она все больше и больше подражала своему повелителю, перенимала его привычки и пристрастия. Как и тягу к любви, уже независимо, от, свойственного всем животным, зова природы.

Лютый любил свою подругу, но его удивляло то, что она не родила ему детенышей. Волчица это чувствовала, словно ощущала свою вину в бесплодии, но это не помогало. Лютый не догадывался, что они не могут иметь потомство вообще. Если бы рядом с ним была мать, то она, непременно  объяснила бы им, что оборотни не могут иметь детенышей ни от волков, ни от людей. Природа благоразумно оберегла мир от этого кошмара: иначе, наделенные разумом мутанты, бесконтрольно заполонили бы этот чудесный мир. И тогда, начнется смертельная битва зверей и людей. За власть и выживание.

…Лютый был переполнен счастьем. Насытившись пищей и любовью, поднял голову к полной луне. Из его горла рвался на волю торжествующий возглас, он хотел оповестить весь мир о своем превосходстве над жизнью. Волчица, встала рядом. Она, вероятно, чувствовала то же что и ее друг.

Но Лютый подавил в себе мощный зов торжества. Его могли услышать те, для кого его песня еще только будет пропета впереди, не сейчас. Люди, Люди! Опасные, и бесконечно желанные! К тому же, укрытые, за той невидимой стеной, которую воздвиг сам Лютый, перед самим собой. Оберегая людей от себя самого.

Эта двойственность раздражала зверя, но он понимал, что пока еще не может предъявить человеку  свое право на господство и власть. Но люди были везде. Они повсюду оставляли свои запахи и следы, словно нарочно, для того что бы досадить владыке Бусого бора.

Вот и сейчас, Лютый отметил, что они убили лося неподалеку от заброшенного человеческого логова. Зверь обежал округу, осмотрел перегнившие остатки жилья. Его внимание привлекли едва заметные холмики. Лютый принюхался и зарычал: в холодной глубине земли он учуял человеческие тела. Это был почти неуловимый запах тлена, перемешанный с глубинным холодом, прелой листом и хвоей.

Волчица подошла к одному из холмиков. Но она была спокойна и равнодушна. «Умерли. Давно!» сказала она, и помочилась на старую могилу. Лютый согласился с ней: лежавшие в земле тела были мертвы, настолько, что даже не имели запаха разложения.

Он обежал заброшенный погост. Но, несмотря на уверения подруги, в него вселилось гнетущее беспокойство. Оно нарастало, порождало неуверенность, ввергая в близкое к истерике нервозное   состояние. Каким то неведомым чувством, Лютый всем своим существом ощущал присутствие чего то малопонятного, и возможно, опасного. Он снова принюхался, и вытянувшись в тугую струну, пошел в сторону от кладбища. Главное, не потерять уловленную нить.

Странный запах усиливался с каждым шагом. Лютый прошел еще немного и замер.
«Здесь!», коротко сказал он, и поскреб лапой мягкую землю. «Мертвый. Зачем?», удивилась волчица. Она тоже, уловила непохожий на смрад гниения, запах. Это было не то, что сопровождает разложение трупов, а нечто другое. Волчицу это пугало, но Лютый не остановился, рвал залежалые пласты корней и глины. Серая посомневалась, и присоединилась, к ненужному и опасному по ее мнению, занятию друга.

Глава 11.

Работа оказалась очень утомительной. Захоронение было настолько давнее, что, скрывавшая мертвое тело земля, не отличалась по плотности от остальной. Воглые  пласты глины переплелись корнями трав и деревьев, уходили в холодную темноту земной тверди. И чем глубже врывались звери, тем сильнее становился странный запах.

Наконец, Лютый начал расчищать то, что покоилось в одинокой могиле: длинный сверток, в котором, как он определил на ощупь, было завернуто тело человека.
Лютый осторожно разрезал когтем истлевшую рогожу. Он оказался прав. Перед ним, животом вниз, лежал мертвый мужчина в длинной рубахе и грубых штанах. Зверь тщательно обнюхал его: несомненно, это был труп, но почему то, плотный и твердый. Такими, бывают остывшие тела недавно умерших людей. Но, судя по всему, это тело было закопано очень давно. Почему оно сохранилось? Этого, Лютый понять не мог.
Он подцепил пальцами плечо покойника, перевернул его на спину, и инстинктивно приготовился к бою. Но тот лежал смирно, выставив перед собой желтую от глины бороду. Узкое лицо было грязно зеленого цвета, словно покрытая плесенью, старая, засохшая шкура быка. Плотно закрытые глаза. Вдоль тела вытянуты длинные руки.
Волчица вздрогнула. «Лапы. Их нет!», взвизгнула изумленная подруга. Лютый внимательно всмотрелся. Руки самца человека были отрублены по самые локти, через рваные рукава рубахи зияли  ошметья застывшего мяса, желтели переломанные кости. Но Лютого удивило не это, а то, что раны пахли застарелой, сгустившейся кровью, которая еще не засохла.

Лютый был поражен. В голове завертелись обрывки неясных воспоминаний: он, явно, что-то слышал о подобном, только забыл. Но, всплывающие в памяти образы становились все яснее и предметнее.

Зверь не верил самому себе: возможно, случай привел его к удаче, о которой, он не смел даже и мечтать. Но для полной уверенности не хватало одного, главного! Лютый зачарованно смотрел на рубаху  мертвеца. Наконец, собрался с духом, разорвал сопревшую ткань.

Он увидел то, что хотел увидеть: в груди самца торчал тонкий колышек. Лютый зацепил его когтем, пошатал. Ему показалось, что после этого, задубевшее тело слегка дрогнуло. Испуганная волчица выметнулась из ямы.

Лютый медленно потянул колышек, пристально смотрел в прозелень лица трупа: оно стало оживать. Дрогнули, и слегка приоткрылись веки. Оживало и само тело. По мере извлечения острого дерева, оно становилось мягче и податливее. Из ран засочилась затхлая жидкость.

Лютый отбросил от себя окровавленный кол. Труп пошевелился, и стал неуверенно приподниматься. Сел, скрестил на груди обрубки рук, повел вокруг себя неживыми глазами. Зацепившись за морду Лютого, взгляд остановился. Запахло грязным, давно немытым телом, и еще чем-то, дрянным и гнилым. Поверху металась волчица, ей было очень страшно.

«Ты знаешь меня?» — беззвучно спросил Лютый.

«Да! Ты – Зверь. Человек из леса!» — серые губы вяло шевельнулись, но слов не было. Оживший мертвец умел говорить как оборотни, мысленно.

Грудь Лютого обожгло изнутри, стиснуло сердце. Перехватило  дыхание. Лапы задрожали от возбуждения и радости. Он оказался прав: мать, иногда рассказывала древнее предание о том, что у их стаи, когда то был покровитель – человек. Он был не таким как все. Люди звали его Колдуном. Он умел дружить с лесными зверями-оборотнями, и один, понимал их язык и обычаи. И прекрасно знал, что этих могучих зверей, совершенно напрасно прозвали оборотнями: они всегда были такими как есть, и никогда не могли стать человеком. Даже, ненадолго…

А Колдун – мог! Он приходил в лес, иногда приводил с собой доверчивого бродягу, и благодарная стая пировала, прославляя своего Покровителя. Он жил среди людей, знал их нравы и планы. Предупреждал стаю об опасности, берег в тайне ее существование.

Иногда, произносил непонятные слова, и становился таким же, как они: они играли, бежали, наводя ужас на все живое, через замершие в испуге деревушки, врывались в человеческие логова. Убивали все, что им попадалось: рвали мягкие, податливые тела женщин, выхватывали из их рук сладких, пахнущих материнским молоком, малышей. Убивали мужчин, и, хмелея от кровавой охоты, уходили в свое потайное убежище. Они имели право на бесстрашие: колдун избавлял их от возмездия, уводя жаждущих мести удальцов по ложному пути. Иногда, прямо в центр логова своих лохматых друзей.

Это были великие времена для стаи. О! Как они обожали своего Покровителя!
Но все закончилось, когда люди закопали его в землю, и вбили в грудь острый кол. Божество оборотней – заснуло вечным сном, и стая погрузилась в пучину печалей и бедствий. Но они жили надеждой, возвращения того, кого потеряли.

Тогда, Лютый посчитал этот рассказ не более чем за красивую легенду. А сейчас, он сам, оживил полузабытое предание своих предков.

Но это не мог быть тот самый Покровитель, о котором говорила мать: слишком много дней пути, отделяли Бусый бор от родины Лютого. Но что, с того: пусть будет даже так,  это ничего не меняло: Лютый догадался, Покровитель был не один, их было много. И он, нашел одного из них, того, кто жил в этих местах со своей, когда то исчезнувшей, стаей оборотней.

«Ты Покровитель?», спросил Лютый.

«Да!», глухо ответил мертвец.

«Где твой лесной народ?»

«Их убили люди. Потом – убили меня!»

«Ты можешь стать таким как я, и снова, вернуться в человека?», затаив дыхание спросил  зверь. О, как он ждал ответа, от которого зависело так много.

«Могу!» — прохрипел неслышный голос.

«Покажи!», потребовал Лютый.

«Мне нужна кровь! Много крови!».

Серое лицо мерцало земляным отливом. Слепые зрачки блуждали. Вытянутые обрубки рук тщетно силились ухватить нечто, не видимое Лютому.

И тут, он заметил, что труп начал меняться. Стал рыхлым, осунулся. Просветлевший, было, пергамент кожи сморщился, и почернел, еще больше чем был. Из обрубков рук потекла зловонная жижа. На израненной груди, обнажая плоть, закопошились белые черви. В углах засочившихся сукровицей глаз вспухали непонятные желваки. Покровитель  разваливался почти на глазах.

Лютый не мог этого допустить. Решение пришло мгновенно: он выметнулся из могилы, резким толчком сбросил в нее волчицу. Ошеломленная подруга еще летела, а Лютый уже, полоснул ее когтями по груди. Поймал ее в полете, и на гнойную рану Покровителя потекла алая, живая кровь его любимой.

Лютый был холоден. Он не имел права на ошибку. Покровитель должен жить, даже ценой его любви.

«Зачем? Больно!» пожаловалась волчица. Но Лютый только крепче сжал тиски рук-лап, выдавливая из подруги ее жизнь. Горячие капли потекли тонкой струйкой.
Зверь невыносимо страдал, чувствуя приближающуюся агонию любимой. С ненавистью смотрел в бородатую морду, омерзительного, но так нужного ему, колдуна.
Капли крови впитывались в разлагающуюся плоть, она крепла на глазах. Исчезло трупное зловоние. Пробитая деревом грудь всколыхнулась в мертвом, не требующем воздуха, вздохе. Бородатая пасть зевнула, оскалила желтые гнилые зубы. Мутная белизна глаз сменилась холодным светом. Лютый поднялся во весь рост, бережно положил полумертвую подругу на край могилы.

«Покажи!» — снова потребовал он.

— Зачем? – прохрипел прерывистый голос колдуна. Он смог заговорить, и стал подниматься. Сырая земля с шорохом осыпалась ему под ноги.

— Это отнимет мои силы. Ты должен верить мне на слово! – глухо сказал мертвец, поднимая к глазам распухшие культи рук.

«Тогда, преврати ее в лесного человека!» — Лютый указал взглядом  вверх, где в беспамятстве лежала волчица.

— Нет! Этого никто не умеет делать!

Тихий шелест голоса мертвеца прозвучал для Лютого сильнее самого трескучего раската грома. Расколол череп, поразил в самое сердце. Зверь крепко зажмурился, замотал клыкастой пастью. Он не верил Покровителю.

«Сделай это, или я разорву твою гнилую плоть!», прорычал Лютый.

— Нет! – гром повторился: — Никто не превратит волка в такого как ты! Даже – я…
Лютый взвыл, вырвался из затхлой ямы. Забыв об осторожности, метался по старому погосту. Яростно крушил все, что попадало под его лапы. От берез летели сочащиеся сладким соком щепы и обрывки коры, взлетала из-под вырванных с корнем кустов бурая земля. Он в остервенении катался по траве, грыз камни, не чувствуя как крошатся белые ножи клыков.

Выплеснув первую ярость, встал возле подруги и завыл, страшно и жутко. Лес застыл, впитывая в свое лоно леденящий ужас безумия и смерти. Но Лютый не останавливался, ему было все равно, кто и как его слышит, или даже, видит. В погоне за властью, он потерял самое дорогое в своей жизни – любовь той, которая была бесконечно преданна ему, убийце своего счастья.

Что стоил этот мир без любви? Что может ее заменить? Что бывает  прекраснее голоса и запаха любимой? В вой зверя вплелась тоска, и, завораживающая своей искренней чистотой, грусть. Он плакал об ушедших жизнях: о своей, и той, которую предал…

…На краю ямы показалась лохматая голова мертвеца. Он тужился, осыпал обрубками рук края своей могилы. Срывался в темноту, и снова, упрямо стремился наверх.
Лютый подскочил, ухватил клыками за плечо, и рывком вышвырнул колдуна из ямы. Тяжелое тело глухо ударилось о землю. В пасти зверя остался кусок гнилой плоти. Лютый с отвращением выплюнул тухлую падаль, и, тяжело переступая лапами, медленно пошел на Покровителя. Он разочаровал, обманул его ожидания, и не имеет права на жизнь, даже такую, которая ожидает его в теле ожившего мертвеца.

Колдун приподнялся, смотрел на зверя. В его глазах стояла мертвая, немая пустота.

— Верни меня назад! – прохрипел колдун: — Укрой землей. Я не хочу быть вечной тенью. Сделай это, я приказываю…Я твой Покровитель.

Но ярость, охватившая Лютого, стала утихать. Он смотрел на копошившийся у его ног труп, а в уме шевельнулась пока еще не оформившаяся мысль: какой смысл, убивать того, кто и так мертв?

Разве может утолить его горе тухлая жидкость, которой истекает гнилое мясо? Что это принесет Лютому, кроме уже ненужного мщения?

«Нет! Я ухожу! Ты останешься!», безразлично сказал он, и добавил: «Ты мне не нужен!»

Лютый ухватил лапой безжизненное тело волчицы, прижал его к своей груди. Тяжко припадая к земле, побежал в лес. В самую чащу Бусого бора.
Колдун  долго стоял, слепо шарил перед собой культями. Качнулся, и  пошатываясь, побрел в обратную от зверя сторону…

Глава 12.

     На этот раз, осерчавший на все и всех, боярин Роман отлеживаться не стал. Морщился от боли в боку, но терпел. Хватит, засиделся в глухомани, пора и честь знать. Не боярское это дело, мух в избе давить.
Не обошлось и без Явдошихи. Ворчливая бабка долго мяла, своими жесткими как кость пальцами, Романовы ребра.

— Уйди, старая! – взвыл боярин, опухший бок посинел, тяжко ломило из нутра: — Ведьма! Медвежиха не сломила, ты доломаешь!

— Целы, твои кости! – буркнула ведунья: — Может и треснуло что, не знаю. А треснуло, так заживет. А за ведьму, боги тебя простят. Коли знаешь, кто я, зачем тогда зовешь?

Она растерла бок свежим салом освежеванной медвежихи, туго натуго перетянула крепкой холстиной и ушла, унося с собой честно заработанную копеечку.
Утром, Роман бочком сполз с крыльца, осмотрелся. Дожди, как видно, уже отошли. У тына светлела сизой изнанкой распяленная на крестовине медвежья шкура. Посреди двора увидел связанную на скорую руку жердяную клетку для медвежат: звереныши дичились дразнивших их людей, пытались  напугать, отчаянно трусили но рявкали грозно, грызли жесткие ремни кожаных узлов. Только, когда им бросали ржаной сухарь или репку, забывались: хватали добычу лапками, жадно глодали острыми зубками.

— Кысь, кысь, кысь, — боярин  просунул руку через жерди, поманил пальцем медвежонка, ткнул в мягкий бочок.

— Ты поостерегись, боярин! Хоть малый, а зверь! – предупредил Мирон, но было поздно. Роман охнул, засунул в рот прокушенный палец, засмеялся.

Задрал бороду к небу, смотрел на легкие облачка. Все указывало на сухие дни. Боярин бегло глянул на холопов.

— Где Пеструха?

— Скажи, так позовем! – поклонился староста.

Роман присел в холодок стены на брусяную лавку. Наслаждался покоем, мирными хлопотами на дворе. Рядом стоял туесок с сочной малиной: боярин брал ее горстями, и сладко зажмурив глаза, сыпал в раззявленный рот.

***********

Пеструха шел во двор старосты в подавленном настроении. Что-то не ладилось у него с Дуняшей. Утром, он подстерег ее у выгона скота, и честно высказал то, что нужно было сказать еще шесть лет назад.

— Так что ответишь, любая? – с надеждой спросил вдову Пеструха, ласково взял ее за пахнущую парным молоком руку.

Но вопреки его ожиданиям, Дуняшка нахмурилась. Кусала губы, глаза наполнились слезами.

— Пусти! Люди глядят! – она вырвала ладошку из рук парня.

— Пусть глядят! – Пеструха упрямо нагнул голову: — Я не в приймачки тебя зову…Я по хорошему…

— По хорошему, он! – зло передразнила его Дуня, и судорожно вздохнула. На измученном лице сухо блестели усталые глаза: — Пойми, не просто мне. Кто я тебе? Вдова, как камень на шею, да еще с детьми! Зачем тебе это? Найди сам, свою долю…А у меня – вон, не сегодня так завтра, сваты от Миронова сына придут. Отцвела я для ласки, Пеструша…

Дуняша укрыла ладонями лицо и быстро пошла по тропинке. Пеструха растерянно топтался, вздыхал. Тут его и нашел, посланный старостой мальчишка.

***************

— Цып, цып, цыпушки!

Боярин развлекался, бросал малину пестрым курицам. К нему, бочком подбирался черный, с пышной желтой гривой, петух. Ревниво косил круглым зрачком. Боярин пугнул его. Кочет закудахтал, стремительно взмыл к верху, и снова непримиримо нацелился на человека.

— Гы-гы-гы! – ржал во весь зубастый оскал Роман: — Ты глянь! Как мурза ногайский! Вот это жизнь: живи, курей топчи и яйца нести не надо! Га-га-га!

— Ты это зря, над ним смеешься, боярин! – рядом стоял дед Балбош, с неодобрением поглядывая на господскую забаву: — Тут не так просто, как у мурзака!

— Это почему? – не понял Роман.

— Я к тому, что петух этот не простой! – охотно пояснил дед: — Давно к нему приглядаюсь: уж очень он не простой масти! Гляди, черное с белым. Как аспид земной! Ей богу, аспид…

— Ну, ты дед, загнул? – засомневался староста: — Петух как петух! Что в нем особенного?

— А то! – дед Балбош и не думал сдаваться, торжествующе оглядел начавших собираться вокруг них людей: — Думаю, что он может яйца нести! С иными петухами такое случается.

— И что? Всего делов: петуха, коли закон нарушит, в горшок, да в печь! А яйца – сырыми съедим! – боярин кивнул подошедшему Пеструхе, и хитро прищурился.

— Эх вы, неучи! – протянул дед Балбош: — Все вам жрать, да пить! А того не знаете, что яйцо это будет не простое…заговоренное!

— Кем, заговоренное? – заржал боярин: — Явдошихой? Она может…Давно по ней костер страждет! Ой, насмешил…Ой, батюшки, больно! – Роман хватался за перемотанный холстиной бок, морщился от боли под ребрами.

— Самим Черногривом, вот кем заговоренно! Эх вы, позабывали богов старых! А они не ушли, ждут, когда их вспомнят! – Балбош пожевал губами, горестно вздохнул, обвел печальным взглядом притихшую толпу: — Петушиное яйцо, следует взять из лукошка, и под мышку девице подвязать. Можно и меж грудей, если они у такой выросли. Сколько его греть надо не знаю, но точно говорю: коли все соблюсти – выведется василиск. Страшен зрак у него, на кого недобро глянет – тот, враз, окаменеет! Вот, какой у тебя петух ходит…

— Иди ты! – зачарованно ответил староста: — Те-те-те! А кто ж той девой будет? Опять Явдошиха?

— Тут строгость нужна! – Балбош поднял к небу палец: — Дева та, непорченой должна быть. Иначе никак!

— А если дева эта, с яйцом под мышкой, до срока в грех впадет? Что тогда вылупится? – наивно поинтересовался дворовый холоп.

Но ответа он не услышал: ответом был оглушающий хохот. Боярин смеялся до икоты. Бледный, вспотевший, велел подать себе кваса. Отпился, отдышался. Обвел народ повеселевшим взглядом. Остановился на Пеструхе.

— Здорово, ратник! Кланяться, как видишь, не могу: ребра ноют! А тут еще Балбош, с василиском своим, совсем извел. Но слово свое держу: проси что желаешь! – боярин важно огляделся вокруг, разгладил бороду, приосанился.

Пеструха молчал, думал. И вдруг, решительно вошел в толпу, взял за руку растерявшуюся Дуняшу, и силой повлек ее к боярину. Народ в изумлении затих, перешептывался.

Пеструха повалился на колени. Потянул за собой вдову. Дуня начала что-то понимать, и подломила стройные ноги рядом с парнем.

— Коли верен ты слову своему, то отдай за меня Дуняшу! Богом прошу! Век не забуду!

— Так-так! – боярин прищурился, всмотрелся в заалевшее лицо молодки: — А молодица то, как желает? Ай? Или загодя сговорились? Ладно, ладно! По глазам вижу, что согласна! Эх, Пеструшка! Такую бабу выхватить желаешь? Хват парень!

Боярин встал, подошел к молодым, призадумался. К нему подошел Мирон, что-то тихо шепнул на ухо. Роман досадливо отмахнулся от старосты, посмотрел в сторону его закрасневшегося сына: парень как раз, входил в брачный возраст.

— Будет! Найдешь своему сынку другую кралю! А с этими, как быть? Даже не знаю! – боярин показно покуражился,  подумал, и решительно мотнул кудрявой головой: — Будь по твоему, Пеструшка! Я своему слову хозяин!

Подошел к Дуняше, поднял ее с колен, ласково заглянул в лучившиеся счастьем глаза.

— Если люб охотник, бери его себе! Не век тебе вдовий плат носить! Ну что, хрестьяне? Венчаем их, или как?

Народ неровно загудел, радостно загомонил. Хоть и жаль было погибшего Первоя, но, на то она и жизнь, что бы не топтаться на месте, а идти вперед. И саму Дуняшу, не в чем осудить: честно носила свой вдовий плат. И детишки, не будут расти сиротами.

— Так венчать то, некому! – вздохнул, раздосадованный неудачей, Мирон. Давно, присмотрел он ладную вдову для своего сына, но не торопился. Выжидал, думал, как бы половчее все обустроить, да с самого боярина, оттяпать, что-нибудь для вдовы, а стало быть и сыну. Как никак, а муж ее на государевой службе погиб. Но, по всему видать, прогадал. «Эх, Мирон! Сам себя перемудрил! Опередил тебя, Пеструха! Чертяка разноглазый!» — мысленно укорил себя огорченный донельзя мужик.

— Что, плох диакон?

— Те-те-те! Совсем плох! Все косноязычит, и лежит! – сокрушенно ответил господину староста: — Видать помрет, дьяче наш! Как без венца, молодые, жить станут? Грех это!

— Диакона жаль: надо зайти, проведать его! – Роман, строго посмотрел на юлившего глазами Миронку: — Решаю так: волею господа нашего, я поставлен над вами. А посему – дозволяю: жить Пеструхе и Дуняшке в любви и согласии до венца. Сей грех возьму на себя, авось, всемилостивый, сжалится, надо мною! А там, глядишь и диакон поднимется, повенчает…На все воля божия. Так, хрестьяне?

Боярин был рад, что все так хорошо закончилось. Что греха таить, скуповат был Роман, падок на серебро. А тут, и раскошеливаться не пришлось. Напротив: новая семья народилась, детки пойдут. Холопов много не бывает, все на пользу рачительному хозяину.

Упиваясь своим великодушием, Роман, милостиво кивнул, засиявшему от радости, Пеструхе, и похромал в дом. Но на самом крыльце остановился, прислушался. Издалека, там, где деревня упиралась в березняк, послышался громкий визг.
Рассыпавшись по улице, ко двору бежала стайка растрепанной ребятни.

— Мертвяк! Мертвяк бредет! – визжала конопатая девчушка.

Ее трясло, на бледном лице ярко выступили крупные рыжинки. Безумные глаза расширились от страха. Ребятишки резво шмыгнули под ноги взрослых. Посреди улицы торопился отставший мальчонка, громко ревел, размазывал по щекам сопли и слезы. Разом, словно в зимнюю полночь, завыли собаки.

— Что еще? – подавив невольную дрожь, нервно буркнул Роман, и уставился на старосту. Тот в недоумении развел руками.

Боярские дворовые кинулись на край села. Оттуда послышались громкие, испуганные возгласы. Роман нахмурился.

— Хозяйка! Марфа! Тудыть тебя в подпол! Подай мне саблю! – раздраженно крикнул он в дверь.

Тут-же, на крылечке, перепоясал чресла ремнем наборного серебра, и, привычно поддерживая тяжелые ножны клинка, грузно пошагал на шум.

Роман преобразился: забыв о болезни, громко бухал сапогами по дорожной пыли, зорко всматривался вперед. За ним, робко тянулись взволнованные ступинцы.

У околицы, возле крайней избы суетливо перебегали холопы. Но это было не самое важное. Боярин вгляделся в их беготню, и похолодел. Многое он перевидал за свою беспокойную жизнь, но такого, не мог придумать даже сам дедка Балбош!

Прямо по тропке шло нечто, похожее на человека. Но оно не могло быть им: длинное, разлагающееся тулово, тупо передвигая негнущиеся ноги, брело вперед. На оторопевшего от неожиданности боярина пахнуло смрадом и гноем от вонькой падали. Бельмастые глаза чудища незряче вперились в людей, в глазницах копошились желтенькие черви, выпадая из них на землю с каждым неверным шагом мертвеца. Из покрывавших тело ран сочилась гнилая сукровица. Легкий ветерок шевелил сопревшие обрывки одежды.

Люди в ужасе попятились назад. Мертвяк приблизился к занемевшему боярину и медленно замахнулся на него смердящими обрубками рук. Боярин покрылся испариной, стиснул зубы.

— Неуж-то – вурдалак! Господи, помоги! – пробормотал он, и потянул из ножен саблю.

Синяя сталь с легким шипением вышла из покрытых бархатом ножен. Знакомый звук привел Романа в чувство. Он напружинился, ловко прыгнул в сторону от мертвяка. Толпа в ужасе отшатнулась, ахнула.

Разрубленный надвое   вурдалак постоял, и, распадаясь на половины, плавно оплыл на землю, посочилась черная кровь. Но зловонная жижа не впитывалась. Земля не хотела принимать в себя ядовитую сущность замогильного ужаса. Длинный язык густых ошметков подплыл к ногам Романа.

Боярин брезгливо смотрел на шевелившиеся обрубки живого трупа. Грудь его бурно вздымалась. Над усами хищно шевелились раскрылки ноздрей. Глаза воина зорко осмотрели окрестности.

Крики прекратились. Бледный боярин обернулся к людям.

— Сжечь! – властно приказал он: — Сжечь до заката! Собрать пепел и утопить в самом бучиле болота. Руками не касаться, мало ли какая зараза в нем!

Затем, тяжело налегая телом на клинок, раз за разом вонзал его в сырую землю. Чистил, оскверненный падалью, благородный металл. Потом, зачем то понюхал просветлевшее лезвие, протер его пучком сочной травы, и со стуком вкинул в ножны. Задрал голову к небу, следил за светлыми кружевами облаков, задумчиво скреб густую бороду.

— Все, хрестьяне! Конец вашим бедам! Живите!

Повернулся, и пошел прямо через безмолвную толпу. 

— Тьфу, падаль! – брезгливо сплюнул боярин: — И как только, господь, такую нечисть терпит? Надо у владыки спросить. Знать, хочешь или нет, а придется к нему с поклоном ехать, попа просить. Эх, дьяче! Надо же было так под гром подставиться! Видать, надо всю деревню освятить…

Сжечь вурдалака, дотемна не удалось. Гнилая плоть горела плохо, шипела, гасила огонь. Боярин стоял на крылечке, задумчиво смотрел на далекий столб дыма. Ждал ведунью Явдошиху, за которой послал сразу после возвращения в Миронову избу.
Старуха медленно вошла во двор, поклонилась Роману.

— Зачастил ты ко мне, боярин! – проговорила она, зорко всматриваясь в широкое лицо Романа: — Звал?

— Звал! – нехотя ответил боярин: — Иди за мной!

Роман из опаски сел под образами. Явдошиха, заметив это, усмехнулась. Роман нахмурился, выслал из горницы Мирона с женой, плотно закрыл за ними дверь. Снова угнездился в красном углу.

— Говори! – коротко приказал он.

— Что ты хочешь знать?

— Все! Откуда в Бусом бору завелась нечисть? Что сгубило людей; Сечника, Катеринкиных детишек? Почему дьяка ударило громом? Не отнекивайся, ведьма! Твоих рук дело?

Старуха оперлась на простой посох, внимательно всмотрелась в глаза боярина.

— Мои руки людям жизнь дают, а не отнимают! И тебе, дурню, тоже помогли!

— Ой, не лги бабка! Тебе ли не знать, что Березнягский поп  не хорошо в твою сторону глядит. Кабы не я, горела бы ты огнем, как вурдалак! – Роман кивнул за оконце: — Говори что знаешь!

— А что говорить? Что было, то быльем поросло…

— Видать, не все поросло, раз наверх повылезало! – перебил ее боярин, уставился немигающим взором рачьих глаз.

— Людьми, в землю положено, да не ими – вынуто!

— Перестань, старая. Не юли. Говори как есть.

Явдошиха пошамкала бескровными губами, заметно сердилась. Роман терпеливо ждал.

— Ладно. Слушай. Давно было, никто не помнит это. Жил в наших местах мужик Данила. Не простой человек, большо-о-го ума был, мне не чета. Я что? Так, помалу ведаю: травки, наговоры. А он, крепким колдуном был…Злобу в сердце на людей носил. Вот и прикопали его люди, и колышек осиновый в грудь вбили. Только, таких как Данила, сами боги судить могут…больше никто. Такие, даже в земле не умирают. Они спят…

— Кто же до него добудился? – Роман с замиранием сердца ждал ответа.

— Не знаю! Но сам бы он не поднялся из могилы.

Роман надолго задумался. Ходил по горнице, растирал внезапно занывшее от плохого предчувствия сердце. Остановился, уперся тяжелым взором в старуху.

— Говоришь, на людей, Данила зло имел. А кто тогда ему другом был?

— Тот, кто вытащил из него кол!

— Но кто он?

— Тот, кто сильнее его самого! И это не человек. Вернее, не совсем человек. Это – зверь. Когда то они тут жили. Но наши пращуры убили их всех, и закопали их вожака…

— Данилу, говоришь, закопали? Не может быть! – боярин медленно осел на лавку, схватился за голову: — Неужели оборотни-и! Так? Завелись, суки! Откуда-а?
Старуха скорбно молчала. Больше она ничего не могла сказать…

Боярин отпустил ведунью, заручившись ее молчанием. Утром, в плотный короб сгребли все, что осталось от погребального костра колдуна. Короб отвезли на Мшанское болото, и бросили в не мерянную глубину топи. Боярин сам, сопроводил сатанинские останки. Смотрел, как гнилая топь медленно поглощает гнилую отрыжку человеческого разума, перешагнувшего свое истинное естество и предначертание жизни. Потом, долго вглядывался, в отливающий синим серебром косматых елей, лес. В далекий Бусый бор…

Роман не догадывался, что там, в темной глубине ельника умирают два зверя, один из них был почти человеком, и даже, гораздо сильнее людей.
Но и Лютый, ничего не знал о событиях у деревушки: он плакал измученной душой, над остывающим телом своей любимой.

Глава 13.

— Вот такие дела, сынок! – сказал староста: — Невесёлый, боярин от нас отъехал, как бы не осерчал. И то сказать, вон, сколько всего навалилось.

Мирон провожал глазами боярский поезд. Сам Роман отказался от тряской телеги, ехал неторопливым шагом на крупном, гнедом жеребце. Федька, сын старосты сердито смотрел ему вслед. Отец заметил это, нахмурился.

— Те-те-те! Ты это брось, кукиши боярину крутить! Ну, упустили бабенку, и что с того? Будут тебе еще, девки – молодки. А против боярина идти никак нельзя, не по божески, это! – Мирон истово перекрестил ухабистую дорогу в след обозу: — Храни их Матерь Божия…

************
…На второй день после сожжения колдуна, ступинцы дружно выехали на покос. Травы вымахали на диво пышные, сочные. Люди торопились наверстать упущенное из-за дождей время. Дни стояли солнечные, жаркие.

С раннего утра тонко вжикали острые косы, валили в широкие валки  густую, быстро просыхающую от росы, траву. Пеструха косил ровно, под самый корень. Изредка поглядывал на идущую ему в след Дуняшу. Женщина раскраснелась от мужской работы. Но не отставала. Озорно блестели глаза, на лице блуждала счастливая улыбка. Будто и не было жарких ночей, в объятиях, ненасытного на любовь Пеструхи. Ночь, день, все слилось для Дуняшки в одну огромную полосу всепоглощающей радости. Скажи ей кто, что на свете бывает так много простого женского счастья, ни за что, не поверила бы…

В полдень обедали в тени телеги. Рядышком играли ребятишки погодки, далеко не отходили: не велено. Хоть и изрубил боярин Роман проклятого колдуна, сжившего со свету Катеринкиных детей, но все равно, на сердце взрослых было неспокойно. Мало ли что, может выползти из сумрака неоглядного бора. Широк он, огромен, и кто знает, что скрывают в себе его бусые, покрытые седым, лохматым мхом,  елани.
Пеструха хлебал похлебку из пшена и солонины, поглядывал на свое нежданное семейство. Наелся досыта. Вздохнул, облизал ложку. Пристально вгляделся в подернутую дымкой даль.

— Скучаешь? – догадалась Дуняша.

— Есть такое! – повинился Пеструха: — Тянет в лес. Не сердись. Я ведь охотник, сколько лет по борам да косогорам бродил. Вот и сейчас, где то там, дядька Чудин ходит. Второй год, как без меня. Не знает, старый, что я вернулся.

Дуняша прижалась к мужу, погладила его по плечу, пожалела. Пропотевшая рубаха пахла родным, до боли волнующим, сладким.

— Откосимся, а там и рожь пора жать! – певуче произнесла она: — Не томись: осень еще не начнется, как управимся. А дальше, я сама по хозяйству справлюсь, не в первой мне. Вот и пойдешь, дядьку своего, с бобрами искать. Не сержусь: знала, за кого иду…

Пеструха благодарно положил на ее руку свою ладонь. Эх, жизнь! До чего же ты хороша: думаешь что теряешь, ан – нет! Наоборот, все только начинается, приходит. И хорошо, что бы она никогда не кончалась.

***********
Лето плавно переливалось в раннюю осень. Прошли короткие дни бабьего лета, отлетели тонкими паутинками с последними теплыми ветрами. Лес буйно ярился разноцветьем красок. Усыхающий желтый цвет красовался на фоне багряных листьев. В подлеске клонились с веток сочные, похожие на бусины крови, рассыпчатые грозди горькой рябины. Было тихо, тепло и сухо.

Только по утрам, росные травы покрывала куржа белой изморози. Но стоило солнышку выйти на полдень, как иней начинал уходить. Плыл парными струйками, в по осеннему засиневшее  небо.

Чудин и Вышата шли вдоль берега озера, осматривали бобровые хатки. Пришло время лова, самая пора. Бобров было много, и старый охотник предвкушал хорошую добычу.
Возле устья ручья они разделились: Вышата пошел вдоль берега, а Чудин углубился в ольховые заросли, за которыми начинался затопленный осинник. На пруду плотины громко шлепнуло. Это кто-то из старых бобров, заметил человека и дал знак своим сородичам, ударил широким хвостом по водной глади. Звук был резкий, хлесткий. Чудин с удовлетворением наблюдал как от берегов, к спасительной воде заспешили десятки зверьков.

«Добрый знак!», — подумал он. В сырой низине еще стояло удушливое тепло, густо роился въедливый гнус, и Чудин решил подняться на продуваемый взгорок. Он неспешно взобрался на поросший можжевельником холм. Встал у большого, покрытого бурыми пятнами лишаев,  валуна, залюбовался уходящими в невесомо синюю дымку лесами.

— Благодать! Век живи, не надышишься! – сказал сам себе Чудин, глубоко вдыхая несомую ветром предосеннюю прохладу.

Вдалеке заревел лось. Гулкое эхо разносило его голос по рощам и замшелым распадкам. У сохатых начинался гон. В ответ трубному зову рогача, рявкнул медведь. Чудин насторожился, осмотрелся.

То, что он увидел, поразило старого охотника. Меньше чем в половину версты от него, посреди пестрой елани, стоял крупный медведь, а вокруг него скользко увивались серые тени.

— Волки! – ахнул Чудин, и внутренне вздрогнул.

Волк в лесу – зверь привычный, но то, что он увидел, поразило: серые, открыто нападали на медведя. Они атаковали его с разных сторон, иногда им удавалось куснуть мохнатый бок противника. Медведь грозно ревел, отбивался. Ловко бил лапами, но попасть в резвых хищников было нелегко.

— Чур, меня! Чур! – пробормотал Чудин: — Где это слыхано, что бы волки нападали на хозяина? Зачем им это? Ведь в лесу зверя разного  – лови, не хочу! Дела-а-а!

Он приподнялся на цыпочках над валуном, жадно следил за разгорающейся драмой. В этот раз, волки кинулись на медведя одновременно, с двух сторон, словно по команде. Но медведь, жил в лесу далеко не первый год, это Чудин понял по серебристому отливу пышного меха: матерый, в самой силе. Он вовремя оценил опасность и первым перешел в атаку. Косматый подмял под себя сразу двух: молодого переярка, одновременно дотягиваясь когтями до крупного, старого самца. Волк взвизгнул, кувыркнулся в воздухе, и упал. Чудин видел, как серый упирался передними лапами, волочил за собой непослушный зад.

Стая отпрянула. Медведь проворно накрыл лапой перебитый хребет уползающего врага. Грозно стоял над двумя поверженными, ревел громко и страшно. Из красного зева капала желтая пена. Потом, размахивая из стороны в сторону низко опущенной башкой, медленно пошел на стаю.

Волки прыснули в стороны: медведь выиграл это сражение.

Чуть в стороне от битвы коротко взвыла волчица. Чудин перевел взгляд и похолодел. Внутри него поползла змеистая струя страха. Чудин заледенел от ужаса, по портам потекла струйка горячей мочи. Но старик этого не почувствовал: такого, с ним еще никогда не бывало. Но и то, что он увидел, могло привидеться только в страшном сне, не наяву.

На зализанном ветрами валуне лежала светло серая волчица, и горько выла, жаловалась мутному небу за погибших сородичей. Рядом с ней, сидел громадный самец, почти вдвое больше подруги. Но это был не волк. Чудин отчетливо видел редкие, бурые космы шерсти на уродливом теле. Крупный, мускулистый торс зверя напрягся, большая голова застыла, не сводя глаз с поля битвы.
Чудин мог поклясться памятью родаков, что, завидев гибель неудачливых волков, зверь ухмыльнулся во всю вытянутую пасть. И потом, неуклюжим скоком спрыгнул вниз.

Он рывками выбрасывал длинные, передние лапы, совсем как лягушка подтягивал под себя куцехвостый зад. Рядом, тенью струилась пушистая волчица.

Чудин не отводил глаз от странного зверя, и чувствовал, что ему очень хочется смотреть на него, любоваться его неуклюжей мощью и уродливым телом. От твари веяло смертью, и в тоже время, несоизмеримо родным и близким.

Зверь лениво обежал страшного в своей уверенности медведя. Иногда делал легкие выпады в его сторону, и молниеносно уходил от встречных ударов лапы. Чудин понял, тварь просто играет с косматым: она уже давно бы убила его, но почему-то оттягивает неминуемую развязку.

Медведь начал сердиться, вертелся. Вернувшиеся волки снова закружили вокруг него. Косматый озлобился. Ему надоела эта глупая возня, и он решительно кинулся на зверя.

Что произошло дальше, обомлевший Чудин не заметил: бурая туша твари мелькнула под медведем, и лес застыл от страшного, предсмертного рева своего хозяина. Он пытался продолжить атаку, но ему мешали вывалившиеся кишки. Наступая на сизые веревки своих внутренностей, медведь силился дотянуться до странного врага, но не смог. Осмелевшие волки рвали его еще живую тушу. Потом, случилось вообще, нечто немыслимое: бурая тварь шагнула через расступившуюся перед ним стаю. Послышался хряск разодранной  шкуры и ломавшихся костей. Тварь встала во весь рост на задние лапы. С пасти свисала окровавленная голова медведя.

Зверь, тряхнул, забрызганной черными сгустками крови, мордой, и, отбросил свою добычу в сторону. Волчья стая восторженно взвыла…

…Что было дальше, Чудин не видел. Он кубарем скатился с бугра и помчался к внуку.

****************

    На суку сидел крупный ворон, ворошил клювом перья. Он с любопытством смотрел блестящими бусинами глаз вниз: там, на гладком камне лежали два зверя. Тот, который поменьше, был хорошо знаком старой птице: это был волк. Но второй, вызывал неподдельный интерес. Ворон был стар, наверное, ровесник вековым соснам. Разлохмаченные перья отливали серебреной синевой. Он всю жизнь провел в этих местах, знал всех и все, но этот зверь, был особенный. Не похожий ни на кого.
Косматое чудовише почуяло на себе пристальный взгляд птицы. Зверь поднял голову, и, его желтые глаза встретились с черными зрачками ворона. Они долго смотрели друг на друга. Ворон почувствовал неясную опасность: незнакомый зверь был словно  пропитан угрозой, источал ее каждым движением и вздохом. Ворон хрипло каркнул, почистил клюв об трухлявую кору ели, захлопал крыльями, и тяжело полетел над, ставшим вдруг тревожным, бором…
Ворон был мудр. Он понял, страшный зверь лишит Бусый бор былого покоя, и значит, совсем скоро, у воронья будет много пищи.

    Волчица завыла. Ей стало больно от смерти двоих попавших под  медведя волков. Лютый, тоже, рассердился: стая была слишком глупа, и не выдерживала испытания. Волки не смогли использовать свое численное преимущество. Будь на их месте хотя бы трое его соплеменников, те быстро бы разделили свои действия, и уже давно бы пили горячую кровь врага.
Но это были волки, и их нужно было еще многому учить. Нужно было вмешаться в ход боя, что бы стая не окончательно потеряла веру в свои способности. Лютый прыгнул с камня. Следом скользнула его подруга. Она была еще очень слаба, но упрямо шла вслед своему господину.

… После всего произошедшего на старом погосте, Лютый унес подругу в самые дальние буреломы Бусого бора. Положил ее на светлый мох. Долго прислушивался к едва уловимому дыханию. Тело волчицы твердело, из него уходили тепло и жизнь. Тщательно вылизал запекшуюся рану на ее груди. Но всюду был только – холод!  Холод! Холод! Холод!

Лютый растерянно заскулил. Плакать и выть уже не было сил. Он не знал что делать, как вернуть к жизни свою любимую. О, если бы рядом была его мать! Она сумела бы увести ненавистную смерть в густые чащи, запутала бы свои следы, и леденящий холод не смог бы вернуться к той, которая медленно погружалась в могильную темноту.

Лютый лег рядом с подругой. Ему показалось, что горло волчицы слегка шевельнулось. «Она хочет пить!»- догадался зверь. Огляделся. Рядом с ними была только лужица, заполненная тухлой, болотной жижей, и он, с остервенением рванул клыками свою лапу.

«Здесь хорошо! Я останусь с ней!». Лютый безразлично следил за тонкой струйкой крови, стекающей в оскаленную пасть подруги. Пусть из него уходит ставшая ненужной жизнь. Если она хоть на миг облегчит страдания любимой, то он готов излить ее всю, до последней капли.

Лютый не знал, сколько прошло времени. Тело немело, появилась приятная истома. Зверь покачнулся, хотел лечь, но внезапно заметил, как подруга сделала маленький глоток. Ее глаза были закрыты,  но шелковистые веки вздрагивали.

Волчица слабо кашлянула, и снова проглотила кровь Лютого. Затем еще и еще. В глазах зверя вовсю полыхало багровое пламя. И тут, он услышал тихий голос: «Холодно! Спать!».

У него не было сил для ликования. Лютого бил озноб. Пошатываясь, он отошел в сторону, ковырнул мох. Залепил сырой глиной рану на лапе. Вяло текущая кровь остановилась. Он лег, тесно прижался к подруге. В глазах снова плеснуло красным, с ослепительно желтыми кругами, и зверь провалился в пугающую черноту.

***************

Через несколько дней волчица поднялась.

«Мертвый! Колдун! Где?» — спросила она.

«Ушел!»- ответил Лютый.

«Хорошо! Люди! Убьют! Сами!» — сказав это, волчица, лизнула его в губу, и снова легла. Она устала.

Лютого заполнила радость, и еще одно, непонятное чувство. Ему, впервые в жизни стало стыдно за себя. Он догадался, что чудом избежавшая смерти подруга, в первую очередь беспокоится о нем, о его безопасности. Теперь он смог понять ту мысль, которая заставила его оставить мертвого Покровителя: рано или поздно, тот выйдет на людей. И они, поневоле, сопоставят смерти детей с его появлением. Что произойдет при этой встречи было не главным: важно то, что Лютый отведет от себя все следы и возможные подозрения.

Он очень исхудал, осунулся. Время от времени поил подругу драгоценной влагой. У него не было ни сил, ни времени, заниматься охотой. Но теперь, когда волчица преодолела смерть, у него снова появился интерес к жизни.

Лютый мог бы позвать стаю, но это был бы сильнейший удар по его репутации и гордости. Они не должны видеть своего вожака слабым и больным. В лесу он нашел дохлого зайца. С отвращением сгрыз полусгнившую тушку, лакал ржавую болотную воду. Потому что так было надо. Силы медленно возвращались в измученное тело зверя. И он снова, вышел на тропу охоты.

Когда в воздухе запахло приближающимся холодом, Лютый с волчицей вышел из Бусого бора и бросил призывный клич своей стае.

…Но сегодня, он был очень недоволен. Поэтому, так быстро расправился с самоуверенным медведем. Лютого глодала досада, за глупо погибших волков. Но это была необходимая жертва: стая должна научиться убивать всех, на кого бы он ей не указал.

Скоро! Совсем скоро он поведет их на окраину Бусого бора, к светлым березкам у села. Там, начнется настоящая охота.

************

…Вышата увлеченно разглядывал стоявших против течения полупудовых язей, прикидывал, как ловчей ударить их тонким копьем. Замахнулся. Но тут громко захрустел валежник: к внуку бежал дед. Вышата сделал неловкое движение, испуганные рыбины скользнули в глубину.

— Эх, деда! – укорил Чудина внук, и осекся.

Дед дышал как загнанная лошадь. Мокрая рубаха прилипла к вздымающейся мосластой груди. Он зявил побелевшим ртом, алчно сосал в себя воздух. В глазах бился ужас.

— Ты чего, деда? – оторопел внук.

Но дед не ответил. Схватил Вышату за руку потной ладонью, и мотнул головой в сторону их балагана.

— Бежим! – выдохнул старик, и тяжко припадая на больную ногу поковылял по берегу озера.

Добравшись до стоянки, дед заметался по песчаной косе. Хватал пожитки, инструменты и оружие, бросал в лодку. Смахнул с вешала пластины сухой рыбы, кинул в долбленку котелок. Вышата, раззявив рот, с изумлением глядел на суматошного деда. Потянул к ладье невыделанную шкуру лесного козла.

— Брось! – свистящим голосом просипел дед: — Все брось! Быстрее…В лодку…

Вышата толкнул долбленку шестом в сторону протоки.

— Не туда! – взвизгнул дед: — В озеро толкай…В самую середину…

Шест уже не доставал до дна. Вышата взял длинное весло. Стоял на широко раздвинутых ногах и греб, редкими, крупными махами. Берег удалялся. Поднявшиеся волны опасно раскачивали утлую лодку, но дед не унимался, требовал плыть дальше.
Вышата с недоумением поглядывал на деда, хмурился. Но тот, не замечал его взглядов. Чудин намертво вцепился побелевшими пальцами в борт, безотрывно следил безумными глазами за косой, на которой стоял их покинутый шалаш.

Потом, они долго плыли по озеру. Заночевали в лодке. С рассветом, пожевав вяленой рыбы, Чудин повернул к устью, ведущей к деревне, речушки.

Глава 14.

   На четвертый день Чудин с Вышатой вышли в родное село. Охотник торопился к своей избе, раскланивался с редкими встречными. Земляки останавливали их, пытались завести разговор, но Чудин был немногословен. Хмуро оглядывал знакомых, плохо слушал то, о чем они говорили. Насторожено глядел в сторону леса, откуда они пришли: в последний день ему везде чудилась неведомая опасность. Выбившийся из сил охотник, понимал, что теперь сам стал тем, на кого он охотился в лесу: он – жертва. И жив, лишь только потому, что сумел опередить страшного врага. Но надолго ли? Что будет, если неведомая тварь не побоится войти за ним в село? Сколько погибнет невинных людей?

От таких мыслей бросало в жар. Тело покрывалось липким потом страха: за себя, за Вышату, за людей.

Старому охотнику не терпелось перевести дух в своем доме. Он даже не зашел к своему сыну, отцу Вышаты, и внук убежал домой один.

Чудин уже много лет жил сам. Как умерла его старушка, так и остался бобылем. Двор понемногу приходил в запустение, зарастал ядовито зеленой крапивой и лопухами. Цепляясь рубахой за цепкие колючки, Чудин вошел в сумрак избы. Сел на лавку, откинулся головой к стене, расслабился.

Трое суток суматошного бегства от озер не прошли даром. Ныла растревоженная нога, ломило спину и плечи. Чудин вздохнул, и пошел топить баню.
Не дождавшись, когда она толком протопится, выгнал угарный дым. Долго, с ожесточением, тер жилистое тело пучком мочала. Облитые водой камни шипели слабо, но тепла хватало. Выхлестывал веником покусанные мелким гнусом язвы, охал, терпел…

…Посвежевший Чудин поковылял в избу, переоделся в чистое, наслаждался наступившим покоем. В горнице было опрятно, но все равно, не было присущего обжитому жилью, людского духа. В его отсутствие ненадолго приходила одна сноха: убиралась, проветривала. Но все равно было неуютно. От черного зева печи пахло застарелой сажей, тянуло сырым холодком.

Чудин придремал. Проснулся от скрипа деревянных петель двери. В полумраке стоял высокий, широкоплечий мужик. На загорелом лице весело сверкали белые зубы.

— Что не встречаешь, дядька Чудин?

— Пеструх-х-а-а! – только и смог выдохнуть старый охотник, и протер внезапно заслезившиеся глаза.

— А кто еще? – наигранно весело сказал гость, задорно оглядываясь вокруг себя: — Я и есть! Или у тебя еще, кто в гостях?

Пеструхины руки, поглаживая спину старого приятеля, предательски подрагивали. Чуди хлюпал носом, ощупывал друга, отодвигался, жадно смотрел в его разноцветные глаза, и обнимал снова и снова.

— Будет тебе, дядька! Помял, будто девку! – смущенный такой встречей, Пеструха ласково отстранил от себя Чудина. Обвел взором пустой стол: — В баньке ты уже попарился. А теперь, милости прошу ко мне. Харчеваться будем…

— А чем у тебя лучше? Никак, домового, себе в услужение нанял! – ревниво уколол его пришедший в себя Чудин.

— Придем – увидишь! – загадочно ответил друг, подталкивая товарища к двери.

…Солнце перевалило за полдень, но сытно пообедавшие мужики не торопились. Неспешно попивали слегка хмельной мед, сваренный из перебродивших ягод малины. Просветлевшая Дуняша радостно потчевала дорогих сердцу мужиков. Потом, решив не мешать старым друзьям, не к месту  затеяла  стирку. Взяла шайку, вальцы, и  ушла с детьми на реку, хлопать на мостках белье.

********

— Вот так оно и было! – невесело говорил Пеструха: — Зря прошатались. До Крыма так не дошли. Татары по степи встречный пал пустили. Все пожгли. Воды нет, колодцы мертвечиной забили. Скотина, что на мясо с собой гнали, стала падать. Бросали без коней обозы. Воеводы повернули войско назад. А какое, там, уже было войско? Так…Почти толпа…И та, поносом, от гнилой воды исходила…Наш полк шел последним. А ногайцы так и вертятся, стрелами кидают.  Под Дондузом нагнали всей ордой. Страшно бились…

Чудин слушал рассказ о том, как гибли ратники, горестно вздыхал.

— А сам, как спасся? – спросил он.

— Ворон уберег! – усмехнулся Пеструха.

— Это как?

— А так! Видать, отогнали крымчаки наших, от места, где я лежал. Под вечер стал приходить в себя, только слышу – лопочут, нехристи. Совсем рядом от меня. Чуток глянул, ходят среди павших: кто еще жив – добивают, тела грабят. Все думаю, отгулял я свое. Только тут, мне на спину – ворон упал. Тяжелый, когти на рану поставил. Да как долбанул мое мясо, свет белый в глазах почернел. Только я терплю, не сгоняю. Слышу, прошли мимо. Видать решили, раз ворон клюет, значит, мертвый я. А брать им с меня было нечего: все что на мне, кровищей залило. Вона, глянь!

Пеструха повернулся к другу, задрал рубаху. Вдоль спины, от плеча до пояса,  тянулась полоса рваного шрама.

— Эка, тебя! – крякнул Чудин, и деловито спросил: — Стрелой?

— Стрелой! Рядом валялась. Широкая, как ладонь. Видать, пригнулся я тогда, когда стрельнули, она и вжикнула вдоль спины…Едва не до костей развалила.

— А дальше как было?

— Дальше так: оклемался. Дело было к ночи, вот я и двинулся по холодку. Где шел, где полз. А куда – знать не знаю: куда ни глянешь – черная степь. Ни травинки, ни ручейка. Под утро совсем помирать собрался, да наехали на меня казаки, пожалели, взяли с собой. Только они от войска царского отстали, сами по себе гулять стали. Зиму я пролежал в ихнем хуторе. Потом, окреп: дали мне коня, саблю. С собой, на гульбу позвали.

— А ты? Неуж-то, слову цареву, изменил? – голос Чудина дрогнул.

— А они мне не изменяли, когда воронью кинули? То-то! Если бы не вольный народ, я давно бы сгнил в степи, — Пеструха крепко растер осунувшееся от воспоминаний лицо, посуровел: — Не долго, я с ними был. Не по мне такая жизнь: живут как один раз. Доберутся до хмельного – пьют до сини в глазах. С крестом да саблей, из шинка вылазят. Выйдут на битву – рубятся до смерти: ни себя, ни других не щадят. Вот люди! Ни бога, ни черта, у них за душой нет… А меня все в лес манило. В наш, в бусый. Поклонился, я братам казакам за добро, и ушел…

Пеструха поднялся, подошел к иконам. Вынул из за одной длинный сверток промасленной холстины. Бережно размотал.

— Вот…Глянь…Моя добыча, сам в бою взял от щляхтича, пана  польского! – с гордостью сказал Пеструха, протягивая товарищу узорчато изукрашенный пистолет.

— Ух ты! – только и смог вымолвить Чулин, восхищенно разглядывая дивную работу неведомого мастера: — Знатная вещица, дорогого стоит! Стрелял? Пробовал?

— Вещь дорогая! – Пеструха снова завернул пистолет, упрятал за божницу: — Пять рублей за нее давали!

— И не продал? – изумился Чудин: — Это ж какие деньжищи! Ежели по уму тратить, до смерти хватило бы! На что он тебе?

— Пусть лежит! – отмахнулся Пеструха: — Да что мы все обо мне говорим. Давай, рассказывай, как на озерах? Не ушли бобры? А ты чего так рано вернулся: потерпел бы еще чуток, и я бы туда пошел. Там, думалось, с тобой встретиться…

— Плохо дело, с бобрами! – Чудин сразу поскучнел, насупился.

— Что не так? Захворал?

— Хуже! Там такое творится, не знаю, как и сказать! Даже вспоминать, не то что говорить, страшно!

Чудин собрался с духом и начал рассказывать. Пеструха слушал, хмурился. С недоверием смотрел на побледневшего товарища. Непонятно покашливал, покачивал головой.

— А точно ли все так, дядька Чудин? Может, показалось тебе?

— Не веришь? В старцы меня записываешь? Я что, дел Балбош, байками тебя тешить? – вскинулся Чудин. Глаза его засверкали, борода тряслась от негодования: — А порты свои, я от сказки обмочил? Сам знаешь: мне в лесу бояться нечего, на любого зверя с ножом пойду. Но это был не зверь…Не зверь! Слышишь, брат?

— А кто тогда? – озадаченно спросил Пеструха.

— Не знаю! – отрезал друг. Его залихорадило, затрясло мелкой дрожью: — Ты бы видел, как он с косматым играл: как кот с мышью! А потом, когда нутро ему вспорол, взял и оторвал голову! Раз и все! Как курице! Ответь мне, кто на такое способен?

— А волки тут при чем? Говоришь, с ним стая была?

— Я уже потом, когда домой бежали, скумекал! – охотник принизил голос, таинственно зашептал: — Это его была стая, он над ней главный. Потому и науськал ее на медведя. Натаскивает он их. Только, почему на медведя натравил? Разве волки охотники до медвежатины? То то и оно, что нет! Ой, страшно мне, Пеструшка! Не ладный это зверь! Стою там, дрожу, и думаю: если он глянет в мою сторону, заметит, позовет – сам пойду к нему! Вот как выходит. Не зверь это. Он как человек ходить может, коленки у него как у людей, вперед выгнуты. С виду неловкий, страшный, но проворный – просто ужас, как быстр…Ловок, сволочь…И силен – немеренно…А рядом с ним, волчица стелется…Красивая, светлая…Должно быть подруга…

Чудина лихорадило. Он мелко крестился, жевал обескровленными губами. Пеструха не узнавал его: смелый охотник как то усох, сморщился. Жалобно смотрел потерянным взглядом, рыскал зрачками по сторонам, и не находил успокоения.

Пеструха плеснул в ковш остатки меда. Чудин пил, по бороде текли сладкие капли.
— Да-а! Хорошо, что Вышата ничего не знает! Что же нам делать, дядька? Не ладно в Бусом бору. Ты, наверное, и не знаешь, что тут без вас было?

Чудин отрицательно затряс головой. Пеструха начал рассказывать: про обезголосевшего дьяка, про Катеринкиных деток и Сечника. Рассказал как спас боярина в неудачной охоте на волков, про то, как на деревню, неведомо откуда  вышел вурдалак.

— Хосподи Сусе! – промямлил охотник: — Это что же такое? Ась? Век живем тут, и никого кроме Бога не боялись. А теперь? Так, говоришь, это мертвяк, Катеринкиных деток поел?

— Выходит так! – мрачно кивнул Пеструха.

— А что он их, вместе с одежонкой сожрал? Хоть что то, нашли?

— Ничего не нашли! Ни клочка! Сам я там не был, но люди говорят, под кажную травинку заглянули. Только, вроде как, следы были, то ли волчьи, толи собачьи. Дожди шли, все размыло…

— Дожди, это хорошо! Одежонки — нет, детишек – нет,  а через месяц – медведь, как куренок, башки лишился!  – невпопад ответил Чудин. Он не слушал, что говорит друг, о чем-то крепко задумался.

— Дядька, эгей! Ау-у! Ты чего сомлел? – окрикнул его Пеструха, и помахал рукой перед лицом гостя.

Чудин встрепенулся. Серьезно посмотрел на друга ожившими глазами. Они пересеклись взглядами. Смотрели прямо глаз в глаз. Чудин кивнул.

— Не может быть! – сдавленно просипел Пеструха, поняв, что они оба, думают об одном и том же: — Кто он, этот зверь?

— Думалось мне, что они в сказах сгинули! А они – вот, на пороге стоят! – Чудин трепетно оглянулся на дверь, безнадежно махнул рукой: — Хана нам с внучком, сама Мара, нам в затылок дышит! Если зверь найдет мои следы у камня, он все поймет. И придет за нами. Нечем его остановить: ни молитва, ни рогатина его не возьмут. Выходит – сам оборотень, к нам пожаловал! Вот так, Пеструша! А мертвяка, это он сам, для отвода глаз отрыл и выпустил. Мало кто в бору —  не погребен, да заброшен, лежит! А он нашел его…Он – все может…

Потрясенные охотники долго обсуждали свалившуюся на них беду. Но так ничего и не решили. Остановились на том, что нужно известить боярина Романа. Вот только одна загвоздка, поверит ли он их догадкам?

Слегка хмельной Чудин шел домой. По пути зашел к сыну со снохой, строго повелел, обязательно, отпустить к нему на ночь внука, Вышату.

До вечера было еще далеко. Чудин осмотрел избу, пошатал входную дверь. Огорченно вздохнул, взял топор. На дворе нашел старые дубовые доски, которые держал себе на домовину. Осмотрел их, и начал мастерить то, чего у них в деревне, отродясь, не было: крепкие запоры – засовы.

Работал, поглядывал на закатное солнце. В душе теплилась надежда, что он ошибается, и страшный зверь не учует его запутанного следа. Но утешение было слабое, и грудь мужика холодела от недобрых предчувствий.

***********

Но, по всему, выходило, что беспокоился Чудин не зря.

Через два дня после расправы над медведем, Лютый с волчицей играли вокруг песчаных валунов и камней. Мягко светило солнце, вокруг было много тепла и пищи. Они наслаждались жизнью, словно малые щенки: резвились, барахтались в теплом песке.

Но внезапно Лютый зарычал. В глазах загорелся хищный огонек. Он чутко ловил запахи, и уверенно пошел к одному из камней. Волчица побежала следом.
«Здесь! Человек! Метка!» — уверенно сказала она, обнюхивая примятую траву, хотя в этом не было никакой необходимости: на песке четко выделялись следы человека. Но почему метка? Люди никогда не метят мочой свою территорию, как это делают волки и сам Лютый.

Все это выглядело странно, и они хотели понять. Разгадка пришла совершенно просто и неожиданно. Обнюхав старый след и метку, Лютый вспрыгнул на валун. Невдалеке клубилась стая воронья: падальщики пировали над останками убитого два дня назад медведя.

Лютый все понял: в глубине груди начал зарождаться гневный рык. В  нем заклокотала ярость, шерсть вздыбилась, обнажая проплешины желтой кожи. Все его ухищрения, все попытки сокрыть свои деяния, могли пойти прахом: его увидел тот, кто оставил на песке свои следы и запах пролитого страха – струю мочи!
Зверь скакнул по петляющему следу. Через время к нему присоединился еще один. « Два! Большой! Маленький!» сказала волчица.

По следам было понятно, эти люди бежали, совершенно забыв о предосторожности. Через время Лютый выскочил на большую песчаную косу, врезавшуюся длинным языком в озерные воды. Зверь резко затормозил, лапы вспахали мягкий песок до самого пропахшего дымом очага. Лютый выпрямился во весь рост, ему не было смысла скрываться от тех, кого он пришел убить. Но через секунду, он горестно взвыл: стоянка давно опустела.

Они тщательно осмотрели все, что осталось после их врагов: сложенное из сухих сучьев логово, закопченные камни, непонятные вещи и много, висевшей на тонкой жердине, вяленой рыбы. Лютый снова взвыл от досады. Он не понимал, как могло случиться, что почти под боком у стаи жили два человека. При чем, не день, ни два, а очень долго. Он понял это по застарелым запахам давно обжитого места. Это была непростительная оплошность с его стороны, которую необходимо немедленно исправлять.

Лютый подбежал к истоптанному песку у самой воды: вне всяких сомнений, здесь стояла лодка, на которой уплыли его недруги.

«Я ухожу, жди!» — сказал Лютый волчице.

«С тобой! Рядом!» — ответила ему подруга.

«Нет!» — отрезал зверь.

Он уже все обдумал: волчица еще слаба, и не выдержит той гонки, которую предпринимал он сам. Если бы у него было время, он непременно бы созвал стаю, и повел ее по следу. О, это была бы настоящая охота, в которой волки, наконец, смогли бы ощутить торжество победы над тем, кого они считают всесильным. Но времени было мало: люди поспешно покинули свое логово не менее двух дней назад, и наверняка, ушли уже далеко.

Конечно, это не могло быть их спасением. Лютый уже запомнил их запах, настолько, что был способен отыскать беглецов даже среди тысяч строений, и очень многих десятков сотен их сородичей: он никогда ничего не забывал, запах двух врагов, будет жить в нем до самой его смерти.

Это пустяки, что они ушли: все живое оставляет свой запах. Он упрямо зацепится за ветви и листья кустов, будет тлеть под опавшей листвой и на пожухлых травах. До тех пор, пока его не уничтожит главный враг запаха – дождь.

Но небо было ясное. Лютый собрался в далекий путь. Волчица скорбно посмотрела на друга. Подошла к нему, ткнулась носом в косматую шею. Потом изогнулась, и упала на спину.

«Детеныш! Здесь!»,  она шевельнула животом и замерла. Лютый, не веря ее словам, осторожно мял носом ее мягкое тело. Он уже с неделю как заметил, что у еще исхудавшей подруги заметно отвисло светлое брюхо. Но не придал этому значения.
Нежные прикосновения ощутили несколько, не похожих на обычные внутренности, комочков. Лютый не верил своим чувствам: у них будут дети! И не один, несколько!
Это открытие ошеломило зверя. До начала обычного волчьего гона было еще далеко, но волчица, отдавалась ему всегда, когда он её желал. Только, почему этого не случалось раньше, а только теперь, когда они столько пережили и стояли у края бездонной пропасти?

Но все произошедшее не было игрой слепого случая. Если бы с Лютым была его мать, то она, наверное, вспомнила еще одно древнее предание, о котором не знали даже их Покровители колдуны. Это был зов крови. Оборотни, иногда спасали своих сородичей, отдавая им капли своей горячей жизни, но никогда еще, ни один из них, добровольно не делился кровью с чужаками: людьми и зверями. Они не могли спасать тех, в ком видели всего лишь добычу.

И только Лютый, обезумев от горя, поступил так, чего никогда не делали его сородичи.  Добровольно решил уйти из жизни, стараясь хоть на крохотную каплю, облегчить страдания любимой подруги, исправляя тем самым горечь своей роковой ошибки.

Но это уже было неважно! Лютый трепетал от нахлынувшего счастья, упивался волнами любви и нежности, которые источало тело его подруги. Свирепый зверь ласково разговаривал с ней, вылизывал ее нос и губы.

« Мы построим теплое логово! У наших детей будет много пищи: я хороший отец! Жди! Я вернусь!»

«Останься! Лес! Большой! Нам хватит!» — умоляла его подруга, но Лютый гордо выпрямился, осмотрел бескрайние просторы Бусого бора. Теперь, все изменилось. Ему не нужно приводить сюда своих сородичей. Разве может стоить сиюминутное торжество над теми кто убил его мать, того, что открывает ему рождение сыновей и дочерей? Таких, как он сам! Унаследовавших его ум и мощь, и красоту матери волчицы! Это будет уже не стая – семья! Сплоченная, монолитная и несокрушимая! Слитая воедино одной кровью…

Лютый даже застонал от прилива чувств: как страстно он полюбил этот суровый мир и свою подругу!  И тем более, теперь он не мог оставить в живых, увидевших его врагов.

«Жди!», коротко обронил Лютый, и побежал вдоль берега. Волчица одиноко сидела среди  покинутого логова людей, и скорбно плакала, прощаясь со своим господином. В отличие от него, она могла предчувствовать беду: она жила больше сердцем, чем умом. И оно у нее, отчаянно щемило…

… Лютый начинал сердиться. Проклятые людишки! Они надумали обвести его, обмануть. Запах рассказывал, что лодка поплыла в самую даль большой воды, и там окончательно затерялась. Но их нужно было найти, любым способом, не считаясь, ни со временем, ни с затраченными силами. Обдумав ситуацию, Лютый побежал вдоль берега: человек не может жить в воде, и рано или поздно, они выйдут на берег.
Он бежал очень долго, и возликовал: он снова, сумел ухватиться за невидимый след. Беглецам не удалось перехитрить Лютого: они и не думали высаживаться на берег, а покружив посередине озера, почти вернулись к своей стоянке, и вошли в неширокую речку.

Дальше, было значительно легче: зверь понял, что люди будут плыть по воде, наивно предполагая, что она скроет их следы. Это могло обмануть любого зверя, но не Лютого. Ему не нужны следы: он чуял тончайшие обрывки запаха беглецов на заросших берегах речушки.
Лютый восторжествовал: коротко взвыл, и ринулся в погоню…

Глава 15.

   Чудин с досадой ворочался на лавке. Сон не шел. Хотя, должно было бы быть наоборот: за трое суток он с внуком, позволил себе отдохнуть только два раза, и то, дремали вполглаза, чутко прислушиваясь к ночным звукам леса.
Вышата так и не понял причины столь внезапного бегства от бобрового ловища. Но знал по опыту, спрашивать деда бесполезно. Чудин был упрям, из тех, про кого говорят, хоть колом бей, а он будет гнуть свое: как сказал, так и будет. Если не хочет говорить, то не станет.
Поэтому, вечером, внук, не рассуждая, ушел из  родительского дома на ночь к своенравному деду. Вышата заснул сразу. Дед с завистью прислушался к его ровному дыханию и повернулся на бок. Усталость брала свое. Охотник медленно погружался в тяжелую дрему.
**********

…Полная луна плавно утекла за серый горизонт. Мутные звезды скрыли большие облака. Скоро рассвет, нужно торопиться. Но Лютый не нуждался в свете: он прекрасно ориентировался даже в абсолютной темноте, и уверенно скользил к примеченному логову человека.

Он был очень недоволен. Всю прошлую ночь он мчался через лес, подгоняемый радостным чувством состоявшейся погони. Запах врагов становился все сильнее. Отчетливо выделялись следы. Еще немного, и он отрежет им путь к деревне, и открыто выйдет навстречу: спокойный, неотвратимо уверенный, жаждущий восстановления, попранного беглецами, закона, установленного истинным Хозяином Бусого бора. Ах, как жаль, что рядом нет его стаи и волчицы!

…Рассвет уже заливал опушку, когда Лютый понял что ошибся в своих расчетах. Он утроил усилия, но напрасно. Не хватало совсем немного, до обидного малого времени. Но этого упущения было достаточно для убегающих от него врагов.
Зверь с ненавистью смотрел вслед входившим в деревню беглецам: старик оглядывался назад, на ходу растирал плохо гнущуюся ногу, но не останавливался. Лютый злобно куснул обломок ветки: он презирал трусливых человечков, не посмевших вступить с ним в открытый бой. Трусы не достойны пощады. Но как быть с тем, что хромой старик расскажет людям о том, как он убивал медведя?

Но, поразмышляв, Лютый пришел к простому выводу. Во первых, далеко не каждый, поверит россказням старика. А если и согласится с ним, то Лютому придется немного задержаться в этой деревушке: он будет методично убивать всех, с кем встретится сегодня старик. Село было маленькое, и зверь не сомневался в своем успехе. Дальше, будет то, что будет.

    Но это было вчера, а сегодня он пришел за ними. Лютый обошел избу: беглецы были там, оба. Он слышал глубокое дыхание маленького человека, и, тяжелые, прерывистые, вдохи старика. Еще, он подумал о том, как предусмотрительно поступил, осмотрев логово одетого в нелепый балахон человечка, который, наверное, уже умер от страха, едва ощутив неясное присутствие хозяина леса. Деревянные клетки были похожи одна на другую, как походят вырытые под корнями елей волчьи норы.

Лютый приметил узкую щель оконца, и широкую дверь. Осторожно прошел по крыльцу. В тишине предательски заскрипела прогнувшаяся под его тяжестью доска. Зверь замер: он почувствовал, что большой человек услышал этот шум и уже не спит. Лютый представил, как тот сидит на своем ложе и в страхе слушает бешеное биение своего сердца.

И тогда, он послал в дом волны любви и счастья: человек услышит их, и ему станет так хорошо, что он сам, добровольно пойдет навстречу зовущему его хозяину. Затем, Лютый войдет, и совершит то, для чего мчался в погоне долгий день и  всю ночь.
Человек услышал его, Лютый в этом не сомневался. Зверь уверенно толкнул дверь, но она не открылась. Он усилил натиск. Проклятые доски трещали, гнулись, но не ломались, не пускали Лютого к желанной добыче.

Зверь раздраженно зарычал. Потеряв терпение, ударил лапой, отколол крупную щепу, которая вонзилась в мякоть подушки между пальцами. На крыльцо капнула его кровь. Почуяв ее запах, Лютый обезумел. Он не в силах был сдержать плеснувшую в глаза вспышку ярости. Зашипел, злобно закашлял, и ударил в доски всем своим тяжелым телом. Дверь больно ушибла его плечо. Лютый взвыл. Там, за проклятой преградой, в испуге метался человек. Переполненный яростью зверь удвоил усилия.

Одна из досок проломилась, и потерявший осторожность зверь, на миг прильнул к открывшемуся проему горящим глазом, желая воочию, убедиться в ужасе, который он нагнал на глупого человека. Но в дыру выскочила острая и твердая змея: она больно ужалила Лютого в морду.  Зверь отпрянул, но было поздно: рассеченные щека и бровь брызнули горячей кровью, и зверь на секунду ослеп.

Он яростно махнул лапой, растер липкие капли, и снова кинулся на дверь. Мощный удар в щепы расколол еще одну доску, и лапа провалилась внутрь логова. Лютый отчаянно взвыл. Лапу пронзила невыносимая боль, что-то терзало ее, кромсало на части. Отсекало пальцы и когти.

Зверь скатился с крыльца, свился клубком, стараясь погасить жгучую боль. В доме отчаянно завизжал ребенок. Это кричал маленький человек. Вопли пронзили нежный, привыкший к тишине леса слух зверя. Оглушили, ударили тугой волной боли в чуткие уши.

Громко залаяли собаки. Лютый понял, большое логово просыпается. Сейчас, из своих убежищ выбегут люди, и ему придется противостоять им всем сразу, и, возможно погибнуть. Зверь рычал от бессильной злобы, с клыкастой пасти стекала пенистая, смешанная с кровью, слюна. Лютый проиграл. Это было страшно и унизительно.
Он выскочил со двора, метнулся вдоль улицы. Навстречу ему, из пахнущего навозом строения, вышла молодая самка. Увидев Лютого, она уронила громоздкий предмет. На траву полилась белая, пахнущая материнским молоком, жидкость.

Лютый замер, горло клокотало, задыхалось бешенным рыком. Самка ахнула,  закрыла лицо рукой. Зверь прыгнул ей на грудь, сбил с ног. Яростно рвал нежную плоть, захлебывался брызнувшей из тела кровью, и, не мог остановиться. Забыв о своих ранах, он вкладывал в удары кривых когтей весь свой пережитый позор и ненависть к человеку.

Громкий визг вернул его в утерянную реальность: неподалеку, вопила еще одна самка. Лютый повернулся к ней, но краем уцелевшего глаза заметил бегущих бородатых самцов.

Ему незачем было больше скрываться: он встал во весь рост, ударил себя здоровой лапой в грудь, и, с ненавистью глядя на людей, завыл, жутко и страшно. Взглянул на оцепеневших от страха самцов, кинулся в сторону леса. Он не имел права на смерть: все произошедшее было всего лишь прелюдией к большой охоте. Война только началась.

…Чудин отвалил трясущимися руками треснувший засов, и, сжимая в руках рогатину, выскочил на улицу. В избе лежал обомлевший Вышата. Охотник озирался обезумевшими глазами по двору, искал раненого зверя. Но увидел, только, бегущего  Пеструху. Чудин удобнее перехватил рогатину, и дробно порысил за товарищем.

…Кровавое месиво, перед которым стоял на коленях Пеструха, всего лишь недавно было его Дуняшей. Она вышла подоить корову, и теперь, пролитое теплое молоко впитывало в себя ее кровь, смешивая радужными полосками белое с алым.

Пеструха поднял на Чудина залитые болью глаза. Старик оперся на рогатину, хмуро отвел взгляд в сторону.

Нетронутым осталось только лицо. Нежные щеки обрызгали капли крови, на еще теплых губах таяла недоуменная улыбка, от непонимания быстрой и глупой смерти. Открытые глаза смотрели на восходящее солнце, и них читался укор всему, что так жестоко поступило с ней.

Пеструха, трясущейся рукой поправил, выбившуюся из-под туго повязанного повойника, прядку волос. Провел пальцами по лицу. С разорванной груди Дуняши, на залитую кровью траву, скользнул с оборвавшегося гайтана тяжелый крестик. Пеструха поднял его, затряс над собой сжатыми добела кулаками, и беззвучно завыл. Почти так же, как выл перед трагедией озлобленный оборотень.

*******
    Дуняшу похоронили сразу после полудня. Дед Балбош взобрался на колоколенку. Уныло и горестно ударил билом в темную медь: над селом плыл низкий, печально-торжественный гул. Ветер трепал его редкую бородку, сушил на пергаментных щеках частые слезы. Испуганный народ гудел, словно пчелы в разрушенном медведем улье. Детишки и женщины спрятались по избам. Ступинцы, торопливо спешили с погоста в село. Пеструха остался у свежей могилы один.

В дом Чудина набились мужики. Прибежал бледный как воск Миронка. Люди осматривали следы когтей на разбитых дубовых досках двери, ахали, в ужасе крестились.
Чудин уже почти охрип: он устал рассказывать о том, что произошло в лесу на озерах. Терпеливо говорил о трех днях бегства по реке и лесу, о том, что зверь все понял, и сумел их найти.

— Хосподи Сусе! – стонал мертвенно бледный староста. Жалобно охал, крестился: — Надо звать боярина, иначе никак! Эй, кто там? Кто пойдет в Березнягу?
Но люди смущенно переминались, прятали глаза. Мирон хотел рассердиться, прикрикнуть, но не смог. И тут, из ближнего леска потянулся протяжный вой. Пронзительный звук перебивал голос колокола, пригибал людей  к земле, ледяной змеей влезал в самую душу. Вгонял в липкий от страха пот, лишал воли, сковывал движения.

— Тварь! – ожесточенно сплюнул Чудин. Он с ненавистью посмотрел на лесок: — В осаду взял. Порвет любого, кто выйдет за околицу. А ночью вернется: будет убивать всех. Теперь, на рогатину его так просто не возьмешь…ученный уже…

Охотник выговорился, опустил голову. Люди замерли. В душах поселился страх перед неизбежностью, которую изрыгнуло из себя черное нутро Бусого бора. Им казалось, этот вой не был голосом боли раненного зверя: напротив, Лютый торжествовал в предвкушении желанной охоты.

Его час пришел. Пусть не так, как он это себе представлял, но все же – настал.

Глава 16.

   В эту ночь он не пошел на охоту. Саднила порезанная бровь, тупо ныла онемевшая лапа. Острое жало разворотило длинные пальцы, и начисто отсекло один коготь. Лютый клял себя за неосторожность: человек слаб, но он неизмеримо крепнул, когда брал в руки оружие. Это была прописная истина для самого захудалого волка, но Лютый, позволив ярости ослепить себя, забыл об этом. И теперь, острое жало рогатины, навсегда врезало в его память напоминание об очередной ошибке. Почему он допускает так много промахов?

Зверь жалобно заскулил. Он был молод, и слишком самонадеян. О! Если бы рядом с ним была мать! Она бы смогла прийти на помощь своему сыну. Лютый вспомнил о волчице. Ему стало больно и одиноко, и он горестно завыл.

Но это было даже хорошо, что он не вышел на охоту: нужно время для заживления ран, а людишки, потеряв сон и покой неминуемо начнут слабеть. Он измотает их страхом ожидания,  а потом,  придет к ним, как всегда неожиданно и неотвратимо.
Лютый снова вспомнил мать. Напряг всю свою волю, направляя организм на излечение ран, так, как она его учила. Это отняло у него много сил. Он лежал без движений до позднего утра, и, наконец, почувствовал желанное облегчение. Боль ушла, порезы почти затянулись. В лапу вернулась прежняя гибкость и сила. Тугие мышцы послушно реагировали на малейшую команду мозга. Лютый энергично встряхнулся, вспомнил свой ночной  страх. Приглушенная болезнью обида, вновь захлестнула его, поглощая все чувства, направляя их только на одно: на месть, за пережитый позор поражения.
Сомнений не было. Его терзали только голод и неутоленные желания. Он неспешно спустился с пригорка в обезлюдевшее село. Между дворами бродила скотина, мычали не доеные коровы. Куры хлопотливо рылись  в оставленных без присмотра огородах. Желтогривый петух, нахально взлетел на плетень, и, хлопая черными крыльями, горласто известил мир о наступившем полудне.

Зверь усмехнулся. Он шел по улице, вдыхал запахи человеческого логовища. Ему нечего было бояться, прошедшая ночь многому научила.
Остановился возле крайней избы, озадаченно прислушался: внутри логова стояла тишина. Тоже самое его ждало во втором, в третьем, и других деревянных убежищах: люди ушли из них. Изголодавший зверь раздраженно рычал, но потом, что-то сообразив, скакнул к большой избе с крестом на крыше, возле которой жил черный человечек.

…Ступинские, собрав еду и питье, заперлись в стенах церкви. Лютый слушал через толщу красноватых бревен гул человеческих голосов. Они гудели, словно толстые шмели, над пахучими дудками луговых зонтиков. Значит, люди были сильно взволнованы и напуганы. Стены церкви не могли сдержать прорывающийся сквозь них панический ужас. Зверь ловил звуки плача детей, всхлипывание женщин. Для него это было самое лучшее, что только может быть в жизни: волшебная,  чарующая музыка страха, исходящая от будущих жертв, предшественница великой охоты.
Но упоение силой сменилось разочарованием: зверь скреб твердокаменные бревна лиственниц, ударил в толстую дверь, но она только слабо содрогнулась под его натиском. Оставив бесполезные попытки, Лютый нервно зевнул, выпрямился и послал грозный вызов. Но люди не вышли на открытый поединок, замерли, затихли в своем неприступном убежище.

Поняв, что осада затянется надолго, зверь побежал по пустынной улице. Дверь одной избы была приоткрыта. Это было неспроста. Наверняка, хитрые враги подготовили коварный подвох. Лютый осторожно переступил порог. Он был натянут в один тугой нерв. Интуиция не подвела: под темным потолком что-то ворохнулось, и зверь мгновенно отпрянул назад. Об пол хряснули  острые колышки, которыми было утыкано подвешенное над притолокой бревно.

Это вывело его из равновесия. Зверь был взбешен: он снова ошибся. Двуногие твари и не думали сдаваться, и понатыкали коварных ловушек. Лютый выметнулся из сеней. Под ноги попался испуганный теленок. Зверь ловко ухватил его когтями…
Лютый неторопливо насыщался теплым мясом, но это было не то, чего жаждала его яростная плоть: ему был нужен человек. Мягкий, нежный, но пока недосягаемый. Внезапно зверь насторожился: от одной из избушек сильно запахло едким дымом, сквозь который едва пробивался слабый аромат детского тела. Лютый отбросил все сомнения, и ринулся на притягательный запах…

**********
…Пеструха сидел на лавке. Горницу заполняла звенящая тишина: холодная, мертвая. Она гулкими молоточками стучала в виски, ломилась через опустошенное сердце, и не находила из него выхода в зачерствевший от беззакония мир, в котором остался жить он сам. Один на весь свет, безысходно одинокий, погружаясь в пучину пожиравшего душу отчаяния.  Из темного угла мрачно смотрели угрюмые лики угодников. «Господи! За что ты так нас?» — мысленно спросил Пеструшка, подняв на них налитые тоской глаза.

Но бог не ответил. Какое ему было дело до мелких хлопот, сотворенных по его воле, глиняных болванчиков? Угодники молчали, словно живые сердито жевали бескровными губами, завешивали пронзительные глаза тяжелыми бровями. Дескать, что ты нам мешаешь, человече, думать о главном – о вечном! Недосуг нам, опускаться с небес на пыльную землю: живите и грешите сами. А там, придет время – всех рассудим…
Пеструха вынул из-за пазухи тяжелый крестик. На шершавом литье серебра засохли бурые капли крови. Он снял его с изуродованного тела Дуняшки, и навеки закрыл ее удивленные глаза. На душе парня было пусто, словно ее и не было, души…А может и так: осталась она там, на погосте, под холодной глиной, которая укрыла его Дуняшу. И теперь, он будет доживать отпущенный ему срок без боли, без страха и радости.

«Наверное, так и живет, тварь, убившая Дуняшу!», подумал Пеструха. В памяти всплыл окровавленный, резко скакнувший в сторону силуэт огромного урода, напоминающего, волка или собаку. Но парень успел заметить его взгляд: один глаз был накрыт обрывком распухшей кожи, а другой, здоровый — наполнен лютой злобой и человеческим умом…

Пеструха поднялся, подошел к печи. Поворошил присыпанные золой угольки, раздул огонь. Подбросил в черный зев принесенные с вечера Дуняшей полешки. Вернулся к неприветливым святым, вынул из-за их спин сверток с пистолетом. Развернул, внимательно осмотрел кремень, щелкнул курком.

Взял из сундука принесенный из похода ружейный припас, маленький железный ковшичек для отливки пуль. Оглянулся на иконы, без колебания бросил в ковш Дуняшин крест, поставил на огонь. Долго смотрел, как темнеет, скукоживается светлое серебро. Крестик вздулся, и разом, словно сделал облегченный выдох, осел, вспух и потек чистой лужицей раскаленного металла.

— Как ты? – услышал Пеструха сердобольный голос дядьки Чудина.

— Живой, пока! – ровно ответил он, осторожно переливая ручеек ожившего серебра в круглую формочку.

Чудин протопал по горнице, заглянул через Первухино плечо.

— Дело! – одобрительно крякнул он, и крикнул в распахнутую дверь: — Заходите, что ли. Нечего притолоку подпирать.

В горницу вошел Нефед, длиннорукий, с диковатым взором мужик, сын Чудина. Из-под его локтя жалостливо выглядывал Вышата.

Чудин был оживлен. Взял из рук сына корзинку, деловито стукнул по столешнице вынутым кувшином. Разложил хлеб, яйца, солонину. Пошарил по полке, добыл два ковшика. Разлил в них янтарную, пахнувшую летним зноем влагу.

— Давайте, сынки! Помянем покойницу! – спокойно сказал он, и протянул первый ковш Первухе.

Тот, равнодушно выцедил хмельную влагу. Сел за стол, всыпал в дуло пистолета мерку синеватого пороха. Подумал, добавил еще. Туго вколотил клок промасленной пеньки. Взвесил на ладони еще теплую пулю, вкатил в ствол. Снова, с заметным усилием, запыжевал заряд.

— Вот и сгодился, твой трофей! – Чудин вкусно захрустел луковицей, зачавкал солониной: — Знал бы тот мастер, на что его работа сгодится!

Первуха усмехнулся. Он не сердился на друга: чувствовал, как у того болит сердце за Дуняшу, за, так подло порушенную, жизнь верного товарища. Стонет душой Чудин, да только виду не подает.

Угрюмый Нефед потянулся за кувшином.

— Оставь! – коротко приказал ему отец: — Помянули, и хватит. Ей лежать, а нам думать надо. Как жить то станем, а, Пеструха?

Но тот ответить не успел. В избу, колобом вкатился озабоченный Миронка. Спешно глянул на собравшихся, упал широким задом на скрипнувшую лавку.

— Те-те-те! – вытирая жаркий пот, тонко зачастил староста. Он тяжко дышал, вскинул на людей осоловевший от быстрого шага взор: — Как жить то будем, мужики?
Он жалобно искал глаза Чудина, возбужденно ерзал по скамье. Руки его дрожали, мяли нервными пальцами узел тонкого кушака.

— Так и будем, как жили! – ответил ему Пеструха: — Ты вот что: уводи людей!

— Куд-а-а? – простонал Миронка: — И до гати, не дойдем! Порвет тварь…

— Хватит стонать! – жестко оборвал его Пеструха: — Собирай народ, и идите в церковь. Возьмите еду, воду. Там запретесь, выстоите…

— Надолго ли?

— Не-е! – уверенно протянул Пеструха: — День, два…не более.

— А вы куда?

— А мы здесь останемся! Правда, дядька Чудин? – Пеструха обернулся к Нефеду: — А ты, Нефедушка, как? С нами, или нет?

— Угу! – плотоядно поглядывая на запотелый кувшин, кивнул лохматый мужик, и облизнулся.

— Все так! – подтвердил воспрянувший духом Чудин: — Ступай Миронушка! А мы тут сами, с чудой – юдой, потолкуем! И Вышату с собой забери.

— Деда-а! – взмолился внук, но натолкнувшись на упрямый взор старика, обиженно нагнул голову и поплелся к выходу.

Мирон с сомнением посмотрел на мужиков.

— Ну, дай вам бог! – горестно выдохнул он, и торопливо пошагал из горницы.

Стало тихо. В оконную щель задуло уличным теплом. Нефед не выдержал и потянул к себе кувшин. Чудин с досадой махнул рукой.

— Что с ним делать? – обратился он к Пеструхе: — Мужик как мужик. Работник – золото! А как хмельного глотнет, беда! Утопнуть в браге готов, а все до дна излакает! Так что ты надумал?

— Ждать! – обронил Пеструха.

— Думаешь, придет? – с сомнением спросил охотник, наблюдая, как жадно пьет медовуху  непутевый сынок.

— Куда ему деваться? Придет! Ты ему в первую очередь нужен. Озлобился зверь…учует и придет!

— Нет! – покачал головой охотник: — Меня он будет опасаться. Тут по иному надо…
— Может и так! Но отступать не станем! Кроме нас, против него никто не выйдет! И так и так, погибать! – спокойно говорил Первуха, с силой сжал побелевшие кулаки: — Но и ему, я жить не позволю.

*********

Подбегая к избе, Лютый заметил метнувшегося к двери ребенка. Сердце зверя радостно заколотилось: он узнал его, так пахнул маленький человек, убежавший от него от дальнего озера. Он даже взвизгнул, как глупый щенок, от такой приятной неожиданности.

Расстояние до двери преодолел одним прыжком. Замер. От двери тянуло невыносимо горьким запахом редкого дыма, наверное, там что-то тлело. Лютый растерялся: он не мог полагаться на свое великолепное чутье, остались только слух, глаза и интуиция.

Последнее, сдерживало его нетерпение, указывало на возможную угрозу, но слух, говорил другое. Он слышал неторопливое постукивание: тук-тук, тук-тук… Монотонный звук не содержал опасности, был похож на хорошо знакомый перестук дятла. И, Лютый, осторожно просунул голову в дверной проем.

В этот раз, на него ничего не упало, и зверь осмелел. Мягко перешагнул за дверной порожек, с удивлением смотрел на сидевшего у стола мужчину. Тот, не обращая ни на что внимания, постукивал деревянным молотком по жесткой подошве сапога. За его спиной сжался в комок перепуганный детеныш.

Лютый еще раз осмотрелся. В комнате пахло чадом, противный запах тянулся из черной дыры большого, наполовину горницы, сооружения. Сквозняк колыхнул тяжелую занавесь по правую сторону от зверя. Лютый, не сводя глаз с бесстрашного человека, сделал еще один маленький шажок: он был растерян.

— Пришел? – спокойно спросил его человек, вынул из плотно сжатых губ  гвоздочек, и уверенно вбил его в подошву: — Ну, заходи, коль так! Поговорим!
Мужик нагнулся, натянул сапоги. Поднялся, потопал ногами. Довольно крякнул, и только потом, поднял на зверя свой тяжелый взгляд.

Лютый стоял, смотрел ему в глаза, и не находил в них привычного ужаса. Это было нечто невероятное! Бесстрашный человек ему очень понравился. Он послал ему немую волну признательности и счастья, дрожал вытянутым в струну телом, и даже шевельнул куцым обрубком хвоста.

Кто он? Может быть это новый Покровитель? Почему он не боится того, перед кем трепещут все, в ком течет живая кровь? Но почему он молчит? Лютый взвизгнул, пристально всмотрелся в спокойные зрачки человека.

— Пес! – ровно сказал Пеструха: — Что же ты творишь, падаль?

Он видел замешательство оборотня. Его спасало то, что после гибели Дуняши, он перестал жить сам. У него не было боли, страха, ненависти. Все умерло в захолонувшем сердце. Если бы зверь уловил хоть что то, из того, что ушло из Пеструхиной души, то он давно бы кинулся на человека.

— Пес! На кого ты лапу поднял? – снова повторил Пеструха.

Шевельнись он, и Лютый ринулся бы вперед. Зверь не понимал, о чем говорит человек, но чувствовал, что его презирают, и отчитывают как запачкавшегося в навозе щенка. Он снова возненавидел смелого человека, но не мог напасть на него: его тяжелый взгляд давил невидимой силой, уверенностью в своем превосходстве и справедливости. Негромкие слова падали на Лютого, как тяжкие, и, одновременно, раскаленные лесным пожаром, камни.

Лютый припал к полу, злобно захрипел: он с омерзением ощутил свое унизительное ничтожество перед этим хилым самцом. Но тот был сильнее его, потому, что в нем не было злобы, он не дышал страхом,  и был удивительно равнодушен ко всему.
Ветерок взметнул занавесь. Лютый заметил за ней легкое движение. Перемена произошла мгновенно: там, кто-то есть! Его обманули, заманили в хитрую ловушку! Как это подло, и похоже на хитрых людишек!

Бешенный визг разъяренного зверя, хлестко ударил по бревнам дома. Тонко завизжал, окамевший было от страха, Вышата. Лютый молниеносно прыгнул на ставшего ненавистным человека…

Но комната наполнилась грохотом, который ударил Лютого в узкую переносицу, лишил зрения. Отброшенный назад зверь закашлял, глотка наполнилась соленой кровью. Ослепленный, почти мертвый, он глотал ее, выплевывал вместе с осколками костей раздробленного черепа. Но его подхлестнула лютая злоба. Зверь понял что уже умер, но у него есть ничтожно короткий миг, которого хватит на последнюю в его жизни охоту…И он его не упустит.

Вытянутые когти рванули кафтан, на груди, отпрянувшего от зверя, Пеструхи. Но тот, почему то, прервал молниеносный прыжок, опрокинулся на пол, захрипел, судорожно бил лапами, тянулся к человеку. В щепы разнес подставу стола.

— Держи! – яростно орал Пеструхе Нефед. Он изо всей силы налегал на древко тяжелой рогатины, вдавливал, пробившее тело оборотня острие, в пол: — Держи, разя- в-в-а! Разобьется!

В углу клубился запутавшийся в занавеси Чудин, громко орал, матерился, слепо тыкал рогатиной через плотную дерюгу. Стол опрокинулся. С ломаных досок сполз кувшин, глухо хряснул об измочаленный когтями пол. Желтая медовуха подтекла под оскаленную пасть умирающего зверя.

— Э-эх! – горестно выдохнул Нефед: — Сколько добра утекло! Ну-у, с-сука…держись!
Злобно хакнув, он крутанул широкое лезвие рогатины. Сердце Лютого оборвалось и застыло.

— Что? Кого? – кричал обезумевший Чудин.

Он выбрался из-под дерюги, одичало смотрел на дымивший пистолетный ствол в руке Пеструхи, на озлобленного донельзя сына, и визжал, тонким, срывающимся фальцетом:

— Вышата! Вышата! Ты как сюда попал! З-запорю, подлючонка!

Вышата сжав кулачки сидел под лавкой: ему было страшно. Он знал, дед не шутит. Ой, не сбежать от его хворостины!

Тело Лютого выволокли из избы, бросили за околицей. Ликующий Мирон срочно отправил гонца в Березнягу с докладом к боярину Роману.

….Боярин прискакал на другой день. Долго рассматривал уродливый труп оборотня, тронул кончиком сабли его покрытые ржавой кровью клыки. Сжигать зверя не стали: подцепили крючьями, отволокли к болоту. Дел Балбош перекрестился, зашептал тайные наговоры. Вбил в облезлое туловище крепкий осиновый кол, и мутная бочажина поглотила очередную жертву нечеловеческих страстей из запредельного мира.
Исхудавший Пеструха, поклонился боярину:

—  Отпусти меня на волю, боярин! Мочи нет, тут жить! – он полез за пазуху, вынул украшенный серебром пистолет, протянул, изумленному от неожиданности Роману: — Это на откуп. А коли мало, скажи, бобрами донесу…

— Бобрами! Ишь ты, смелый какой! – пробурчал удивленный боярин.

Он долго вертел в толстых руках дивную работу заморского мастера, любовался узором, прикидывал что-то в уме. Потом вздохнул, и вернул пистолет хозяину.

— Не мне им владеть: ты его в бою взял! Грех, воину, на такое позариться! Не тать я, а воевода! А вольную, я тебе и так, выдам. Заслужил! – боярин обернулся к Миронке: — Слышал? Отпиши Пеструхе бумагу. А к вольной, весной примешь от него две связки бобров. Только – добрых, бусых…

Староста угодливо поклонился. Окруживший их народ зашептался. Кое кто, бросал на Пеструху завистливые взгляды.

— Благодарствую! – Пеструха снова с достоинством поклонился: — А за пистолет, не взыщи…не обессудь…

Он вернулся к поглотившей оборотня яме, и бросил в нее свое оружие. Толпа колыхнулась, ахнула.

— Те-те-те! Вот, дурень! – с негодованием затенькал Миронка: — Такое богатство утопил: считай, что – коня, в болото кинул. Тьфу!

Сердито запыхтел и демонстративно отвернулся от хмурого охотника. Но то не обратил внимания на его обиду: стоял и смотрел на светлые пузырьки, которые лопались в зеленой жиже потревоженной бездны. Глубоко вздохнул, и пошел прочь.

— А ну, погоди, вольный! – окликнул его, тоже, раздосадованный боярин.

Тяжело переваливаясь на толстых ногах, подошел к Пеструхе, взял его за локоть, уколол в щеку жесткой бородой:

— Ты, вольный, на воле сильно не балуй! Знай, у меня руки длинные! Когда надо, везде достану! – Роман для верности показал короткую, налитую тяжелой силой, руку, и снова зашептал: — Знаю я, про ваше, с Чудином, тайное ловище. Но – молчок! А вы, бобров мне носите…Слышишь? Никому более, только мне.

Заключение.

Недели через две, Пеструха с Чудином заканчивали крыть, колотыми сосновыми плахами, крышу теплого балагана. Оставалось сбить из глины и камней печь, и можно жить-зимовать, не хуже чем в селе.
Рядом суетился Вышата, тесал топором ровные доски на стол и лавку. За прошедшие недели парнишка подрос, возмужал. Говорил ломким баском, с достоинством.
Работы было еще много: нужно срубить амбарчик под едовые припасы, под будущий мех. Наготовить на зиму ягоды морошки, клюквы. Иначе, нападет черная цинга, и кончится их охота.
Но время еще было. Заканчивался тихий месяц листопад, октябрь. Иногда в лесу вьюжило под ветром палым листом, сеяло мелким холодным дождем. Скоро, тепло уступит суровым ветрам с дальнего поморского моря, и ляжет снег, предвестник долгой зимы.

Однажды, Чудин с Пеструхой стояли у берега озера. Вода потемнела, от берега тянулась кромка ломкого льда. Было тихо и морозно. Дыхание зимы чувствовалось все сильнее.

И вдруг, тишину разорвал протяжный волчий вой. Зверь кричал долго, заунывно, и в то тоже время, тревожно. Словно, кого то звал, настойчиво требовал к себе.
Вой затих, но через время послышался снова, уже ближе. Чудин всмотрелся в дальнюю песчаную косу и вздрогнул:

— Глянь, Пеструха! Ей богу, она!

Пеструха проследил за его рукой: на песке, светлым пятном белела вылинявшая волчица, смотрела на людей. Потом, подняла голову к холодному небу и завыла. Только не жалобно, грозно, словно угрожая неведомому врагу.
Потом умолкла, и медленно ушла в лес.

— Вроде как, грозила! – поежился Чудин, и сплюнул: — Чур меня, чур…

— Может и так! – ответил ему Пеструха, провожая глазами смелую волчицу.

…По первому снегу, они обошли всю округу. Но не нашли ни волчицы, ни вообще, никаких следов. Словно и не было той встречи.
Они не знали, что волчица навсегда ушла от озер. Она долго ждала своего друга. Но вместо него вернулись люди. Волчица узнала их по запаху и следам: это были те, за кем ушел Лютый. А это, означало только одно – его больше нет…
Осознав это, серая обезумела от горя и ярости. Ее сердце кипело гневом и требовало отмщения. Волчица была готова переступить через лесной закон и убить людей: она имела право на мщение.

Но потом, поостыла: под ее сердцем все сильнее бились комочки плоти от любимого. И она не могла прервать зародившийся плод их чудесной любви. Серая долго плакала в небо, в лес. Ночью изливала свою боль крупным звездам и холодному ветру, и не находила утешения в песнях жгучей боли о потерянной любви…

Тогда, она вышла на берег озера, бросила гневный вызов убийцам своего друга, и ушла, гордая, непокорная коварной судьбе, преклонившаяся только перед памятью о светлых днях, проведенных с могучим зверем, мечтавшим покорить лес.
Возможно, где то в самой глуши Бусого бора она родит детенышей, похожих на нее, могучих как их отец, разумных почти как человек.

Но об этом знает только сам бор, который дремлет в синем мареве сизых елей. Древний как мир, он умеет хранить свои тайны. Мудрость – всегда седая…бусая…

А еще, случилась хорошая новость: ожил Глазко. Стал подниматься, понемногу ходить. Радостно глядел единственным глазом. Только, язык, по прежнему, оставался непослушным.
Дьяку очень хотелось говорить, но получалось плохо. Он напрягал лицо, о чем то страстно  толковал, не отходившему от него, деду Балбошу, невнятно мычал, махал руками, дополнял косноязычную речь движениями пальцев, и как ни странно, друг детства, вроде как понимал его.

Тогда дьяк, удовлетворенно вздыхал, садился на лавку и долго смотрел на небо, на зеленые деревья, и на Бусый бор.

— Ничё! Поправится! – говорил всем оживленный Балбош: -Зачем нам чужой поп? Мы к своему, привычные. Так то…

  • 2642
  • 0
  • Наверх