09 октября 2020

ФАНТАСМАГОРИЯ.часть 1.

часть 1.    

   Гость уехал.  Иван Сергеевич  с досадой смотрел через окно на отъезжавшую коляску. Настроение было испорчено. Привычным жестом зацепился большими пальцами  за подмышки жилета, заходил по кабинету. Рассеянно поглядывал по сторонам, механически напевал, невесть зачем, прицепившуюся мелодию.
   Удивительно, но только сейчас,  он впервые заметил, что стал непримиримо упрямым в своих суждениях. Даже  категоричным. Это открытие пришло к нему после беседы с Павлом Николаевичем Осокиным, старым товарищем и соседом по имению, и очень огорчило.
   Удручало еще и то, что предмет, внезапно возникшего спора, совсем не стоил того, чтобы воспринимать его всерьез. Сущие пустяки, о которых говорят когда не о чем беседовать, и которые не жаль забыть. Но, случилось другое: Иван Сергеевич, начал долго и нудно отстаивать свою точку зрения, не обращая внимания, что старинный друг откровенно заскучал, в недоумении от того, что могло так разгорячить  обычно спокойного и рассудительного, соседа. Но тот не останавливался. Говорил долго, возбужденно. Приводил, значимые, по его мнению, доказательства и примеры, не замечая, что этим, уводит завязавшийся спор совсем в другую сторону, от, вызвавшей его несогласие,  изначальной темы.
    Осокин повел себя сдержанно, с подчеркнутым достоинством. Рассеянно распрощался, и сразу после окончания обеда уехал к себе домой. Даже не остался на чашку кофе, и рюмку, другую, ликера, которые они по обычаю выпивали в курительной комнате. Как правило, товарищи мирно дремали в глубоких креслах, попыхивали дымком из  длинных трубок. Неспешно прихлебывали кофе. Вяло перекидывались ни к чему не обязывающими словами, предавались приятному послеобеденному расслаблению. Осокин особенно любил эти минуты простого наслаждения, разбавляя, крепким табаком и вином, пресность незамысловатой жизни уездного помещика холостяка.  Жизни размеренной, небогатой на события, тем более – на приключения…
    Но сейчас он уехал, оставив после себя недоумение, и, перешедшее к хозяину, недовольство. Ивана Сергеевича раздражало все, особенно, скрипучий паркет под ногами. Дым табака стал неприятным, кофе горьким. Внутри закипала желчная изжога, заставляющая постоянно подходить к плевательнице. Он сердился, одновременно на всех и в то же время, ни на кого конкретно. Понимал, что причиной раздражения, в первую очередь является он сам, и только потом, возможно, еще что-то иное. Но это, иное, было настолько ничтожно и мало в сравнении со сложившимися добрыми отношениями между друзьями, что не стоило того, чтобы, в охватившем волнении, бездумно выплескивать его наружу. Досадно было и то, что  эта несдержанность не могла быть незамеченной, особенно – Осокиным. Уж кто-кто, а Иван Сергеевич  был прекрасно осведомлен о наблюдательности и щепетильности  своего соседа.

    Иван Сергеевич позвонил в колокольчик. Вошел лакей Тимошка, предупредительный малый лет тридцати, в зеленом полукафтане с позолоченным позументом, с наглым, ныряющим взглядом и сочными губами на сытом лице. Вычурные ливреи, чопорные манеры прислуги, остались после покойницы хозяйки. Иван Сергеевич во всем любил простоту, и еще при жизни жены противился заведенным в усадьбе порядкам, но теперь, менять их не стал. Это было частью из того немногого,  что напоминало ему о прошлом, создавая иллюзию его эфемерного присутствия.

— Скажи, любезный, почта была?

— Никак нет-с!

— Так нужно послать к почтмейстеру человека!

— Уже-с… Посылали-с-с…

— И что?

— Ничего-с, барин!

Иван Сергеевич поморщился, отослал от себя Тимошку, но через секунду, крикнул ему вдогон.

— Вели закладывать коляску! На покос поеду!

    «Нехорошо вышло! Обиделся! Наверняка обиделся, Павел Николаевич! Ах, напрасно я его огорчил! При случае нужно извиниться!» — выезжая из имения, с запоздалым сожалением подумал Вожнов.
    Коляска мягко переваливалась на укатанных ухабах, легко катилась под взгорок. Сытый конь фыркал, бренчал удилами и накладной сбруей, потряхивал сухой головой, бежал легко и задорно. От веселых березовых рощиц тянуло ветерком. Лицо ласкало прохладой, особенно приятной от взгляда на свежую, еще не успевшую загрубеть, зелень. Желтая глина  дороги испятналась переменчивыми тенями от деревьев, уводила к далекому сосновому бору, который, как и близлежащие земли, принадлежал Ивану Сергеевичу. Хозяйство у него было большим, даже по местным меркам: пять сотен десятин под лугами и лесом, и, без малого полторы тысячи, отведенных под пашню. Три деревеньки, выселки, и Сосновка, основное село, в котором собственно и располагалась сама усадьба.  Все это населяло две с лишком сотни душ мужского пола  крестьян, и множество остальных, не учетных: женщины, девушки, и ребятишки, не внесенные в подушный список. Сколько их, сосновский помещик в точности  и сам не знал,  хотя, не без основания, считался  одним из самых рачительных и состоятельных  аграриев уезда, а возможно, и губернии.
Мысли, снова перетекли к расставанию с соседом. По совести, Вожнову следовало бы разобраться в себе самом, найти причины в переменах личного характера, но делать этого не хотелось. Да и не к чему было. Ему без того, все было давно понятно. Беда — таилась в одиночестве. Оно жадно глодало Ивана Сергеевича изнутри, раздражало по пустякам и портило его характер. Вот она, истинная виновница, негласной размолвки с другом.

   Иван Сергеевич давно задумывался об этом, но, ненадолго. Быстро прерывал раздумья, гнал тоскливые мысли прочь. Думать было тяжело, так как, следуя логике, нужно было выявить причину своего одиночества, а она лежала на поверхности. Ничем не прикрытая, не зажившая рана на душе и сердце. Этой болью являлась Анна Андреевна,  милая, несравненная супруга, ушедшая из этого мира чуть более двух лет назад,  оставив мужа в растерянности, и полном недоумении от случившегося.

  Потрясение, вызванное этой смертью, было настолько сильным, что Вожнов  стал перерождаться. Он менялся в глубинах своей души, хотя, внешне, оставался почти неизменным. Резко сократился круг общения. Часто отказывался от приглашений на обеды, поступавшие со стороны знакомых, ссылаясь на занятость или недомогание. И сам, прежде радушный и хлебосольный, любивший слегка кутнуть и хорошо покушать, стал принимать гостей больше из приличия, словно по принуждению.
Дворянское  общество  № — ского уезда, поначалу с пониманием отнеслось к горю Ивана Сергеевича, который слыл милейшим добряком, не лишенным при этом живого ума и здорового юмора. Но когда миновали обязательные сроки траура, выяснилось, что помещик нисколько не тяготится положением печального вдовца, так как, это состояние, постепенно стало перерастать в образ его, столь резко изменившейся, жизни: по сути, Вожнов стал затворником.  И, похоже, это его вполне устраивало. Осознав такое, знакомые обиделись, решив, что вдовец ухватился за случившееся, чтобы, без осуждений со стороны, удалить себя от их общества. Но, многим, ослепленным в свете своего высокомерия, мнимым оскорблением, было невдомек, что Иван Сергеевич, действительно, уходит вглубь себя самого исходя из ужасной потери, а не из презрения к окружавшим его людям, тем более, что к некоторым из них, вдовец питал симпатию. Но Вожнова это не беспокоило, так как особенных привязанностей в дружбе он не имел. Единственно, кому он был всегда искренне рад, это Павлу Николаевичу, старому, верному товарищу, свидетелю ушедшей молодости и наступающей старости.
  Пошли пересуды. Кто-то злословил, припоминая известные им грешки  добродушного помещика. Иные лицемерно жалели над памятью Анны Андреевны, скорбно вздыхали над незнанием покойницы, прозрачно намекая на девичью, в которой содержались юные крестьянки кружевницы, и другие, невнятные слухи. Но скоро все поутихло. К тому же, достоверно было неизвестно, знала ли Анна Андреевна о прихотях мужа, или сознательно жила в счастливом неведении. А в том, что этот брак являлся на удивление  счастливым, было известно многим: супруги души не чаяли друг в дружке, и в своем единственном сыне Петруше.

   Иван Сергеевич ехал по полю, думал о неполученном письме, о сыне. Вздыхал. Избаловала, покойница,  единственную свою кровинку. Сам он, снисходительно относился к заботам жены о Петруше, но, как потом выяснилось, напрасно. Барчук, рос своенравным. Еще с юности, Иван Сергеевич приметил в нем склонность к некой, активной праздности, замешанной на презрительном отношении ко многим людям, которые, по его мнению, не были достойны его общества. Барственная снисходительность и небрежение к равному, и почти полное равнодушие к тем, кто ниже его по статусу и состоянию, которое, он должен был рано или поздно унаследовать от стареющих родителей.
   Когда отпрыску исполнилось пятнадцать лет, Иван Сергеевич решительно вмешался в его судьбу, и, несмотря на страстные мольбы Анны Андреевны, записал его на военную службу, причем не в столичную гвардию, как мечталось юноше, а в обычный пехотный полк, которые, как правило, расквартировывались в губернских городах.
«Ничего с ним не станется! Пусть послужит, поест  каши из армейского котелка. А там, может и война, какая, случится! Бог даст, человеком станет!» Примерно так, втайне от жены думал Иван Сергеевич, с неодобрением поглядывая на проделки  наследника.

   Молодому офицеру шел уже двадцатый год. За четыре года он дважды приезжал в родную Сосновку в отпуск, не считая печального года, когда преждевременно почила его матушка. Но, Иван Сергеевич, к немалому сожалению, не находил особых изменений в характере возмужавшего сына. Особенно не понравилось ему то, что в дни траура, Петр Иванович сблизился с  близким соседом,  помещиком Свистуновым.
   Отставной поручик гвардии Свистунов,  владел небольшим имением верстах в пятнадцати от Сосновки, но не входил в круг общения Вожновых: по возрасту и сомнительной репутации. Но Петр, не скрывал своего восхищения бывшим гвардейцем, приехавшим выразить соболезнования в дни траура. Иван Сергеевич, поглощенный горем и хлопотами, не обратил тогда на это особенного внимания. Лишь позже, до него дошли слухи, о, завязавшейся между  молодыми людьми дружбой, и это показалось ему странным.

   Время было непростое. На востоке, юге и севере России назревал серьезный конфликт, который выливался в полномасштабную войну в Крыму и Бессарабии,  особенно после того, как в марте 1854 года, к Турции, вступившей на путь разрыва отношений с Россией, присоединились Британия и Франция. Европа вновь столкнулась с Россией, отстаивавшей свои интересы в пределах дальних рубежей.
Из Южной Армии шли тревожные вести, и Иван Сергеевич, как истинный дворянин и патриот свой Родины, считал что каждый, кто пылает любовью к Отечеству, обязан с оружием в руках встать на его защиту. Естественно, он ожидал этого порыва и от своего сына, тем более, в силу принадлежности к войскам, обязанного выполнить свой долг. Но каково было его изумление, когда месяц назад он получил письмо от Петруши, в  котором уведомлялось о его скором приезде в Сосновку, связанного с каким-то серьезным заболеванием, и даже, с возможной отставкой от службы.
Разные мысли смущали Ивана Сергеевича, но он решил не навинчивать себя до времени, дождаться приезда сына, и поговорить с ним по душам. Тем более, что к этому его подводили некие причины: Вожнов, смутно осознавал, что он не совсем здоров. Но в чем кроется причина недомогания, понять не мог. Что-то подтачивало его силы изнутри, и он, еще крепкий, шестидесятипятилетний мужчина, медленно терял  былые бодрость и силы…

   Вечером, Иван Сергеевич отказался от ужина. Выпил чашку чая и лег спать на диване, в своем рабочем кабинете. Было душно, парило, возможно, к ночному дождю, и он велел растворить окна. Но ожидаемого облегчения не последовало. Вожнов ворочался на влажных простынях, взбивал кулаком подушку, чесал  пятерней ноющую под рубахой  грудь. Что томило его, было непонятно: возможно – духота, а может иное, что скребло где-то глубоко, внутри  широкой груди, давило, лишало возможности  полного вздоха.
   Он поднялся, прошелся по кабинету. Свечу зажигать не стал. Так ему было легче: приятный полумрак, щедро заливаемый через окно месячным светом. От мебели тянулись тени, на полу обрисовался прямоугольник  синего серебра. Иван Сергеевич смотрел на неживой лунный свет. Им снова овладевала неудовлетворенность собой, своей жизнью, так хорошо протекавшей, и, в одночасье, ставшей пустой и нелепой. И он теперь один, в этой звенящей пустоте, залитой равнодушным светом и тишиной.
Неужели, все, что выпало на его долю, только для него одного, а другие люди, живут иначе? Или – они лгут, сами себе, всем окружающим? Обманываются, выдавая за счастье то, что не может быть им, потому что оно не долговечно. И он сам, теперь живет так, словно все вокруг него притворяются счастливыми, живут совсем неправильно, не желая понимать того, что где то рядом должна быть иная жизнь, в которой гораздо больше справедливости и хорошего. Но в чем разница этих жизней?
Может быть, в вере в эту жизнь, или в самом боге, которого где то больше, а где то совсем нет? Но почему его нет там, где в нем так остро нуждаются? И если он оставил этот мир, то для чего тогда его создавал, и населял теми, кому сам, предначертал любовь и счастье? Но потом, неизбежно обрекал на боль, страдания, или жалкое существование, без того, что было им так дорого. В чем правда жизни, если она  начинает обременять человека?
   Несвязные мысли путались, снова вернулись к Анне Андреевне. Ивану Сергеевичу было нисколько не странно, что при ее жизни, он, иногда, уделял ей не очень много внимания, воспринимая жену как нечто обычное, обязательное, и поэтому не столь заметное. Но ее не стало, и вместе с ней ушло так много всего самого разного и хорошего, что от осознания этого стыло сердце, леденели кончики пальцев, и холодело тело. Страшно! Ивану Сергеевичу было страшно, и причина этого страха, крылась в одиночестве, в которое он начал погружаться два года назад: он словно осиротел во второй раз. Впервые, он почувствовал подобное, когда умерла его матушка. Но рядом с ним оставались те, кого он любил, и это помогло ему справиться с безысходностью.
  Сейчас, он был один. Странное ощущение: одиночество  —  среди круговорота жизни и, массы, не замечающих тебя, людей. И не замечают они не оттого, что злы или равнодушны, а потому что заняты собой, делами, и самое большее, что могут уделить страждущему, это выразить мимолетное, необязательное  сострадание к его судьбе. Затем, выполнив свой человеческий долг, люди бегут дальше, старательно прогоняя мысль о том, что по сути, они ничего не совершили, и оставляют того, кому сочувствовали,  в одиночестве со своей бедой…
   Он, крупный и сильный мужчина, давно, переставший чего-либо бояться, столкнулся с тем, что испытывает ребенок, которого, по нелепой случайности, взрослые забыли в пустой и темной комнате. Оставили его одного, а сами веселятся. Ивану Сергеевичу стало очень обидно за себя: ему даже послышалось, словно наяву, как в гостиной играет рояль, поют, смеются звонкие голоса, тихо шаркают по паркету бальные туфли танцующих. Но ему не было входа в этот праздник, и не было места там, где люди жили без него.  Его, никто не звал к себе. Но хотел ли он сам, войти в этот праздник? Наверное – нет, не желал. Тогда, что означает это нехотение? Усталость от жизни, или что иное?
   «Для чего я верил в жизнь, в бога, если все столь зыбкое и переходящее? И что остается впереди? А может, я только лукавил перед самим собой, убеждался и смирялся в том, в чем убеждаются и смиряются все. Но не из понимания смыслов, а из того, что так нужно и так принято их понимать. И по иному – никак нельзя! Иначе, тебя осудят за вольнодумство, за отказ от того, что считается незыблемым и постоянным. Но есть ли она, незыблемость, способная сопровождать человека всю его жизнь? Почему, я засомневался в себе самом и жизни? Оттого, что стал слишком умен, или напротив, слишком глуп и наивен? И есть ли в этой, по крайней мере, в моей, жизни, место — для веры, которая исповедует любовь? Ведь, для того, что бы полюбить людей, всех, в их огромной величине, нужно любить себя, а я стал равнодушным к себе, словно это не я, а кто — то другой, ходит по кабинету, не спит. И думает о несусветных глупостях, выдавая их за нечто разумное. Так что ж я потерял: себя или Бога? Или, веру в справедливость? Скорее – второе: может быть Бог и есть, но он ограничил меру справедливости для многого, в том числе и для меня. Тогда зачем мне Он, когда я и без него, вершится неизбежное? Может, я виновен, перед ним? Но для чего, наказывая меня, так рано лишать жизни безгрешное существо, каким была Анна Андреевна? Разве это можно назвать справедливостью? Нет… Я не согласен!»
   От этих мыслей веяло холодом, тело немело в ознобе, покрывалось мурашками.  Иван Сергеевич чувствовал, что начинает переходить незримую грань, связывающую его с обычной жизнью. Кроме того, думая о подобном, он становится на путь разрушения стандартных устоев человеческой морали, не предлагая ничего взамен. И при этом, оголяется сам. Теряет былую уверенность, и возможно, пусть иллюзорную, но — защиту высшей силы, для самого себя, от чего-то не понятного, или враждебного.

   Усталость брала свое. Иван Сергеевич задремал. Но ненадолго. Он, внезапно поднял голову и всмотрелся в темноту. В ней кто-то был. Он осязал это всем своим естеством, и, воспаленным от бессонницы и размышлений, умом. Но странное дело: это был не его привычный кабинет, а совсем другое помещение. И он лежит не на диване,  а на широком, устланном измятой постелью, топчане.
Причем, все это находилось в полуподвальном помещении. От большой печи пахло пылью и сухим теплом. В низенькие, почти от земли, окна, лился  совсем неяркий свет. Посредине стоял широкий стол. В углах грубо сделанные буфеты и шкафчики. Кроме того, Иван Сергеевич был уверен, что отсюда, только что,  вышел его младший брат, Евгений, которого он не видел с самых похорон Анны Андреевны, и который, к тому же, никак не мог быть здесь, потому как давно проживает со своей семьей за границей.
   Но он был здесь, и, ушел после продолжительного разговора, обрывки которого, неясно вертелись в голове Ивана Сергеевича. Он вздохнул, осмотрелся: никого. Только тишина была обманчива, он это чувствовал. В помещении что-то или кто-то есть, сомнений не было. И это — оно, внимательно следило за проснувшимся человеком. Именно – человеком, потому что Вожнов неосознанно понял: здесь, рядом с ним – не человек. Но что, это — оно?  Которое совсем рядом, и очень хочет подойти к нему, но, не решается  или боится.
   Иван Сергеевич вздохнул. Смежил веки, устало опустил голову на подушку. Снова задремал, но подкинулся.  Прямо в его лицо смотрело странное существо. Вероятно, оно стояло на коленях, иначе почему, его большая, похожая на перевернутую грушу голова, была на уровне лица лежавшего человека? Молочно бледная, совершенно лысая, голая и покачивалась. На Ивана Сергеевича смотрели огромные, в половину треугольного лица, глаза. Это было страшно: у глаз не было век, бровей и зрачков. Сплошной, миндалевидный провал черноты, которой и были эти глаза.
Но они были зрячими. А необъемной глубине ощущалось то, чего невозможно понять, но все же – было! Это бледное существо было живым, и одновременно от него веяло сырым холодом. Над кроватью робко приподнялась тонкая рука с длинными, лишенными ногтей пальцами. Потянулась к голове Ивана Сергеевича, словно желая пригладить его густые, присыпанные сединой,  кудри.
   Вожнов приподнялся на локте. Он хотел громко крикнуть, прогнать это нечто, но не мог. Мозг оцепенел, как и занемело тело. Движения были лишены силы и скорости. Вяло, и даже, лениво, он безучастно следил за существом, которое внезапно выгнулось вытянутым, округлым телом, и нырнуло к нему под одеяло. И тесно прижалось к его горячему телу.
   Ивана Сергеевич рассердился такой бесцеремонности  бледной девы. В том, что это существо имеет признаки женственности, он уже не сомневался. Он чувствовал это, как опытный мужчина издалека угадывает переодетую в мужское платье женщину.  Видит и слышит ее, каким-то особенным чувством, которое существует на уровне подсознательного инстинкта, разделяющего людей на две половины.
Дыхание сбилось, удушливо стеснилась грудь, в ушах зазвенело. Задыхающийся Иван Сергеевич толкал от себя существо вялыми, ватными руками. «Вон! Иди прочь!» — безголосо шептал он замороженными  губами.
   Существо не хотело покидать теплую постель, плотно прижалось к телу мужчины, тянулось к нему безгубым ртом, и тихонько жаловалось на что-то, просило. В черноте глаз плескалось недоумение. Но Иван Сергеевич, огромным напряжением воли, сумел упереться ладонью  в холодную грудь, и стал давить, толкать в нее.
Бледная дева обиженно пискнула, тихонько, с чувством негодования. Возмущалась, что ее незаслуженно обижают и прогоняют прочь. Сползла с топчана на пол, постояла на коленках, не убирая рук с постели. Положила на них большую голову и печально смотрела Вожнову прямо в глаза. Иван Сергеевич отчетливо видел ее желтоватые, словно вылепленные из белой глины, странные очертания, ощущал холодок тугой плоти и запах свежей, земляной  сырости.
   Глаза девы притягивали завораживающей глубиной. Теряя волю к сопротивлению, Вожнов все-же собрался с силами и снова замахал руками. «Нет! Нет! Уходи!»
Обиженная дева приподнялась, совершенно открывая свои округлые  и тонкие девичьи формы, и, уплыла  спиной назад в полумрак подвала.

   Иван Сергеевич не был напуган. Наверное, потому, что начал просыпаться и осознавать, что все это все го лишь нелепый кошмар, сон. «Фантасмагория! Ведьма!» — пробормотал он, напряженно осматривая комнату. Странным было то, что ничего не изменилось. Вожнов не понимал, почему, проснувшись и освободившись от бледной девы, он все равно не у себя в кабинете, а неизвестно где.
Происходящее заинтересовало его. Стало даже любопытно. Где то внутри попытался шевельнуться страх, но Вожнов подавил его, не поддался, и продолжил осмотр помещения. Ведьмы он не увидел, но она не ушла, где то затаилась и обиженно ждала. Но чего, она ждет?
   Ивану Сергеевичу стало не по себе. Он поднялся, отпил воды, или, по крайней мере, так поступил. Походил по подвалу, прижал ладони к теплу печи, вспоминал произошедшее, которое еще не окончилось, и возможно, будет иметь продолжение. Вспомнил вечерние размышления, и поежился. Слишком смело он рассуждал о том, чего не понимает никто. И вполне возможно, что своими сомнениями он сам обнажил самого себя, лишил защиты. И в эту, оголившуюся брешь, немедленно ворвалось некое исчадие тьмы. Нежить, которая, впрочем, не причинила ему никакого вреда.
Иван Сергеевич усмехнулся. «Вот так и рождается то, что мы именуем верой в спасение, или в наказание. Всего лишь один дурной сон или случай, способен  кардинально перевернуть сознание впечатлительного человека. И он, напуганный, истерзанный, непременно побежит искать защиту: искать спасения от неведомого – в том, что непознаваемо! Нонсенс! Одним словом, фантасмагория в сознании! Замкнутый круг, в рамках всеобщих стереотипов!»
   В комнате просветлело, близился рассвет.
«Ну и пусть идет! Приходи!» — мстительно подумал Вожнов о странной гостье. Радуясь, что сумел преодолеть мистический страх, безразлично зевнул, улегся на топчан. Плотно укутался в одеяло и заснул.

  Поднялся Иван Сергеевич позднее обычного. Несмотря на беспокойный сон, он почувствовал себя на удивление свежим, отдохнувшим. Щурясь на яркое солнце, вышел во двор, прошел в душевую кабинку и с удовольствием обрушил на себя каскад холодной, колодезной воды. Накрепко растерся жестким полотенцем, и, совершенно удовлетворенный,  в хорошем настроением, прошел в столовую.
Домашние уже давно отзавтракали, но там, к его радости, находилась Варенька, девушка шестнадцати лет отроду, выросшая возле Анны Андреевны, под ее надзором и опекой, и естественно, ставшей любимицей не только самой хозяйки, но и Ивана Сергеевича.
   Увидев хозяина, девушка поднялась со стула, отложила в сторону книжку, которую читала до его прихода. Приподняла кончиками пальчиков легкие края простенького платьица, присела в реверансе.

— Здравствуй, Варенька! – ласково поприветствовал ее Иван Сергеевич.

Он подошел к девушке, приподнял пальцами ее подбородок, заглянул, в, цвета спелого ореха, глаза. Вожнов был намного выше Вареньки, едва доходившей до его плеча, и не заметил, как немного не рассчитал своей медвежковатой силы, слишком приподнял ее порозовевшее личико. Девушке пришлось потянуться на цыпочках. Она стояла, потупив опушенные  длинными ресницами глаза, вытянувшись в тонкую струнку. Смущенная барской лаской, Варенька чуть пошатнулась, и в поисках равновесия ухватилась за рукав его костюма.
Иван Сергеевич, тоже, смутился. Нагнулся, поцеловал зардевшую девушку в лоб.

— Как отдохнула, егоза? – шутливо спросил Иван Сергеевич, усаживаясь за стол.

— Хорошо, дядюшка! – ответила Варя, и скромно присела напротив.

Это обращение завела Анна Сергеевна. «Пусть считает нас своими дядюшкой и тетей, до поры, пока подрастет, а там – видно будет! Зачем смущать дитя? В чем оно виновно?» Так рассудила она четырнадцать лет назад, бережно прижимая к себе, взятую в дом двухлетнюю малышку. Иван Сергеевич согласился. Не находя в этом ничего предосудительного, оставил все на волю божью  и судьбы…
   Вошла кухарка  Степанида: высокая, дородная женщина с властными ухватками.

— Прикажете подавать, барин? – зычно спросила она.

— Конечно, Стеша! Подавайте! – помещик смешался перед строгой кухаркой.
Выслушав ответ хозяина,  Степанида  величаво пронесла себя в смежную дверь.

    Иван Сергеевич позавтракал с большим аппетитом. Варенька сидела напротив, ничего не ела, вертела чашку с остывшим чаем, просто смотрела, и рассказывала о пустяках. Так у них повелось с той поры, как умерла Анна Андреевна. Она тоже, когда то, садилась рядом с мужем, подкладывала ему в тарелки, подавала салфетки. Смеялась над нечаянно пролитым соусом и рассказывала нехитрые новости и слухи. Строго следила за убывающим в графинчике вином, и решительно прятала его, когда видела в этом необходимость. Рядом с ней, непременно была Варенька: маленькая, бойкая, вертлявая и неспокойная, и от этого, очень непосредственная и милая.
Теперь, подросшая Варя занимала место хозяйки. Так пожелал сам вдовец. Девушка была не против этого, так как сильно скучала по Анне Андреевне, которую считала своей родной матерью. Потеряв ее, она помимо воли, сосредоточила всю свою неиспользованную любовь  к хозяйке, на Иване Сергеевиче, которого, в душе побаивалась, но, по своему чтила и уважала, видя в нем своего единственного заступника в изменившейся жизни. Сегодня, она рассказывала о том, как вчера,  бегала с девушками в лес по землянику.

   — А самое интересное что приключилось, за нами увязался Митенька…сын конюха Агея! Это просто ужас, что потом произошло! – Варенька округлила губки, закатила глазки: — Представьте, дядюшка! Мы собираем ягоду, ни о чем не думаем, и вдруг…. среди леса раздается пение свирели! Оказывается, Митенька, чудесно играет на этой простой тростиночке! Боже! Как это было прекрасно! Мне хотелось только одного – слушать…слушать…и – лететь… Далеко – далеко… Раствориться среди березок, в синем небе… как облачко!  А среди леса ходит Лель! Ищет, ищет меня, и не может найти! Ах, как было хорошо! Вам непременно нужно послушать Митеньку! Это – талант! Я потом попробовала сама, подула в свирель, а ничего не вышло!

   Варенька умолкла, вздохнула. Огорченно наморщила складкой лоб, водила пальчиком по скатерти. Иван Сергеевич любовался ее грустной непосредственностью, и на сердце наползала волна, сладкого до боли, умиления.

— Скажите, дядюшка, отчего, когда очень хорошо, становится немного грустно? Ведь так не должно быть, а это есть! Почему? – спросила Варенька, не поднимая затуманенного взора от расписной ткани.

Иван Сергеевич вздохнул. Что он мог ответить? Обычной банальностью  вроде  «беда и радость – рядом ходят», или еще чем, совсем невразумительным, и от этого глупым. Он даже растерялся, от такого вопроса.

— Это от того, что ты еще растешь, и много не понимаешь! – с трудом нашелся Вожнов.

— Знаю, знаю! – Варенька засмеялась и беспечно махнула рукой: — Все так говорят: вот вырастешь, поймешь… Только, разве я, совсем – совсем, ничего не понимаю?

   Иван Сергеевич смеялся вместе с ней, над ее наивностью, простотой чистого, неиспорченного ничем, ума. Весело. На душе царили покой и умиротворение.
В дверях кашлянул Тимошка. В руках у него был поднос со стопкой газет и журналов. Сверху, лежал тонкий конверт.

— Почта, барин! Только что изволили доставить-с…

Он важно прошествовал через столовую. Липко скользнул глазом по румяному лицу Вареньки, подал хозяину почту. И также, не выпрямляя, ровной, как доска спины, удалился, неся в себе величие и значимость своего места в жизни барской усадьбы.

— От Петруши? – радостно взвизгнула Варя, и захлопала в ладоши: — Что же вы,  дядюшка, не открываете его? Читайте!

Глаза девушки восторженно блестели. Она всегда скучала по молодому барину, который в шутку, считался ее названным братом. И несмотря на то, что детство уже миновало, по прежнему, хранила в себе искреннюю привязанность к спутнику детских радостей и огорчений.
   Но, Вожнов не ответил. Отложил конверт в сторону, занялся газетами. Поняв, что дядюшка чем то огорчен и желает уединения, Варенька ушла. Иван Сергеевич отодвинул чашку с недопитым чаем. Взял синеватый конверт, рассматривал на нем знакомый почерк сына. Снова отложил его  в сторону, перебрал почту. И опять, вернулся к письму. Хотел разрезать конверт, но сдержался. Было заметно, что внутри его шла борьба между любопытством, и возможным неприятием того, что несет в себе исписанный убористым почерком  сына лист бумаги.

    Память свернула в привычное направление. Он вспомнил, что вот так, сидя в столовой, разрезал деревянным ножом плотную бумагу конверта. Анна Андреевна, нетерпеливо выхватывала из его рук письмо, быстро пробегала по нему глазами, и только потом, утолив первый голод ненасытной материнской тревоги, успокоенная, передавала его Вареньке. И та, начинала читать, о чем сообщал Петруша. Читали долго, вникая в каждое слово, искали в них смыслы, возможные недосказанности.
Потом, Анна Андреевна велела закладывать экипаж, брала с собой воспитанницу, и уезжала к соседям, к которым у нее обнаруживались внезапные дела. Иван Сергеевич посмеивался, понимал, что это за дела: там, в гостях,  счастливая мать, как бы между делом, вспоминала о случайно оказавшемся при ней письме сына, и начинались новые, бесконечные прочтения и толкования жизни ее ненаглядного чада…
Вожнов прекрасно понимал свою жену: он как отец, не мог не любить своего сына, но старался относиться к нему с максимальной строгостью, желая вырастить из Петруши достойного солдата и гражданина Отечества. Анна Андреевна сердилась на мужа, обвиняла его в предвзятости к сыну, считая, что его раздражают непременные приписки в конце писем, в которых молодой барин намекал на задержку жалования, и непомерно большие расходы по личному содержанию, достойного офицера армии Его Величества  императора Николая Павловича.
   Ах, как все это было хорошо и прекрасно, и теперь – не стало…

   Иван Сергеевич листал газеты, вчитывался в столбцы заметок, хмурился. По всему было видно, Россия увязала в полномасштабной, кровопролитной войне: к которой, ко всему прочему, как всегда, оказалась не готовой. Об этом  говорили плохие вести с полей сражений, особенно из Крыма.

— Проклятые Османы! – ворчал он, нахмуривая густые брови: — Не могут забыть о Кагуле,  об Измаиле и Рымнике… Мало им того, чем владеют, нет – верни им Валахию да Молдавию… Былую империю, видишь ли, возрождают! Вот вам, выкусите! А Европа? Просвещенная Европа, унизившая достоинство нашего императора, вступившегося за свои интересы. Почему, она вновь пошла против нас?  Это не политика, а фантасмагория, какая то! Надо об этом поговорить с Павлом Николаевичем…

Разгоряченный мыслями, Иван Сергеевич поднял колокольчик, хотел спросить прислугу, не приехал ли случаем Осокин, но остановился. Вспомнил вчерашнее холодное прощание,  досадливо наморщился, запыхтел.
Не к месту вспомнился ночной сон, белая, холодная тварь, нагло влезавшая в его постель. Ее огромные, отсвечивающие звездным светом глаза и тугая, острая грудь. Иван Сергеевич покраснел от негодования и смущения, посмотрел на правую ладонь. Память услужливо вынесла ощущение упругости молодой, крепкой и нежной, женской груди, в которую уперся рукой Иван Сергеевич, когда спихивал с топчана, пахнущую сыростью, нахалку.

— Да-с! – расстроился Иван Сергеевич: — Именно, фантасмагория! Никак иначе, только так…

Он подумал о том, что бы позвать Вареньку, что бы та прочла  ему письмо от сына, но не решился. Зачем? Вдруг там написано о том, о чем он и сам догадывается. И тогда, своей несдержанностью, напугает, и без того, ставшей неспокойной,  девочку.

   Ничего не решив, Вожнов положил нераспечатанное письмо в карман сюртука, и велел запрягать в пролетку любимого коня, Беса. Крупный, с лохматой гривой, отливающей синим  вороной  жеребец, раздувая жаркие ноздри, с места понес в разбег. Иван Сергеевич поехал к Осокину мириться…
   Иван Сергеевич привычно прикинул: если дать волю, то Бес, домчит до Полудино,  усадьбы  Павла Николаевича за час, максимум – полтора. Посмотрел на вышедшее в зенит солнце. Ехать мириться с пустыми руками, он счел неприличным, и раздумывал, что бы такое предпринять, что угодит старому товарищу.
Проезжая мимо своей деревушки Звягино, он решительно свернул к избе старосты. Скоро, Вожнов суетился у пруда, в котором трое мужиков выводили на берег невод. Иван Сергеевич вошел в азарт, в его глазах горели восторг, и проснувшийся из древности души инстинкт охотника. Он громко ругался на мужиков за медлительность, за плохо починенный невод, через который уже ушла пара крупных сазанов. Не вытерпев, полез в воду сам, барахтался в тине, шлепал ладонями по взбаламученной воде, загоняя рыбу к краям снасти.
   Сияя от счастья и полноты живой жизни, выпутывал из сети жирных карасей, костерил, не к месту влезших в сеть, раков. Черные, пупырчатые, они спутали своими клешнями льняной невод. Мужики, облепленные мокрыми исподниками, виновато оправдывались. Хмурились в косматые бороды, но глаза их хитро поблескивали. Вожнов, во всей округе, слыл требовательным, но заботливым барином. Крепостные уважали его за справедливость и своевременную помощь тому, кто пошатнулся, не допуская до полного разорения хозяйства своих крестьян…
Счастливый барин, наделив старосту и мужиков частью улова, снова уселся в пролетку. В ногах стояла корзина. В ней ворочались толстые сазаны, переложенные слоями мокрых водорослей. В отдельной плетенке, скребли  плоскую бересту клешнятые раки. Застоявшийся Бес храпел, рвал вожжи, шел боком, круто пригибал к плечу длинную шею. Бежал размашисто, поглощая копытами мягкую, затравеневшую дорогу к Полудино, усадьбе помещика Осокина…
   «Вот ведь как! – усмехался Иван Сергеевич: — Как чуднО все устроено в жизни. Рассудить, так ссора это – грех…беда! А если не повздоришь, как тогда мириться? А примирение, тем хорошо, что после него слаще любится, и крепче дружится! Выходит, грех на пользу? Дела-а!»
   Вспомнив о своем, взгрустнул. Время в пути пролетело не заметно. Над сочной зеленью берез,  показался  вызолоченный крест полудинской  церквушки.
Вожнов проехал через деревню. Было тихо и малолюдно. Редкие крестьяне снимали шапки, кланялись проезжему барину в пояс. У околицы пристала стайка босоногой ребятни, бежала за коляской. Иван Сергеевич, распугав стаю белых гусей, пересек мелкий, устланный галькой речной брод, и свернул Беса на довольно крутой подъем берега, наверху которого, среди зелени большого сада,  белела барская усадьба.

  • 2364
  • 0
  • Наверх