27 октября 2019

Когда, озера — чернеют. Гл.1.

Глава 1.

Девятнадцатая, по счету, зима нового века оказалась не обычной, и даже, в чем то – уникальной. Не обыкновенной стала потому, что не позволила скучать всему живому, населявшему степной край: как зверю, так и человеку. А уникальность, проявилась в том, что даже самые старые из местных казахов, чья жизнь была непрерывно связана с  этой местностью, не помнили столь сурового времени. Зима сразу, безо всяких прелюдий и обычных дождливых переходов, показала всем – кто в степи настоящий хозяин, обозначив жесткие грани выживания всему, что расплодилось в этих краях: переживешь меня – будешь жить и дальше, не сможешь – не обессудь! Значит не судьба тебе, дождаться теплого, весеннего ветра…

 Одним словом – зима оказалась крайне жесткой. Край, в котором раскинулось берегами озеро Тюнтюгур, и без того, как считалось, служил пристанищем для ветров и буранов всей степи, но в этом году непогода, явно, решила превзойти самое себя. Едва миновал покров*, как со стороны далекого Кокшетау задул ледяной ветер, а с ним пришли метели.  Яростные бураны блудили по степи до конца марта: зло швырялись колючим снегом, плясали с мерзлыми клубками курая*. Наигравшись,  сгоняли перекатных бродяг в низины: там, надежно хоронили под мерзлыми сугробами, из которых, сиротливо торчали их вымороженные, похожие на махонькие птичьи коготки, ветви. Дни, в которые ненадолго утихала шальная коловерть, можно было пересчитать по пальцам, так их было мало. Но и в это время мороз не спадал: наоборот, в тихое время, он казалось, давил,  немой до звона в ушах тишиной,  на сизые вязки дымков из печных труб, старательно заталкивал их назад в прокопченные дымоходы, принуждал вгрызаться едучим угаром в глаза людей, хозяев, прижатых тяжелым снегом к степи, землянок. И только озеро, застывшее неподалеку от поселка, жило, наверное, спокойнее, чем степь: вмерзшие в лед камышовые крепи стояли желтой стеной на пути буранов. Даже в самую непогоду за ними было тихо и безветренно: сухие стебли слабо шевелили острыми лезвиями листьев, шуршали, вели свой неприметный разговор, длинный и  бесконечно важный. Наверное, они шепчутся о жизни, и делятся новостями о неведомых дорогах, которые вьются между раскинувшимися крыльями гигантской степи. Но, желтые домоседы, не понимают главного: вся степь, и есть – одна дорога, один путь…

   После Рождества, в Кузубай, из озера повадились приходить заголодавшие волки, серыми тенями скользили по сугробам, внизу которых желтели огоньки домов. Звери ничего не боялись: садились под самыми окошками, выли глухо и гадко, протяжно изливали  мутному месяцу жалобу на свою тоскливую судьбу. Скребли лапами промороженную глину крыш сараев, жадно вдыхали запах парного навоза, пытаясь пробраться в желанную темноту построек к  сбившимся от страха в кучку овцам и телятам. Обнаглели до того, что стали рвать собак на привязи, сельчанам приходилось закрывать псов на ночь в сараях. Но и это не всегда помогало: старый Зорин убил тощую волчицу подвернувшимся под руку ведром с мерзлой глиной. Зверь, когда было еще совсем светло, разрыл таки, крышу его сарая, порвал овцу, но, почуяв человека — затаился в темном углу, где и был истреблен отчаянным стариком. После этого случая детей перестали выпускать на улицу даже днем…

«Не к добру, зверь разгулялся! Быть беде!» — предрекали старики, глядя на лютую зиму и не менее лютующих волков. Но время и без того было неспокойное: шла зима 1919 года. По степи ходили самые разные слухи о разгоравшейся в далекой России гражданской войне, в которой начинал увязать народ, бьющейся в судорожной агонии, империи. Но бурные события пока еще миновали маленький поселок у озера, проходили далеко на севере: в Кустанае, в Боровом, и других, плотно заселенных местах уезда, особенно, в линейных казачьих станицах, протянувшихся от Уральска до Омска на севере, и немного ниже, от Оренбурга до Усть-Каменогорска и Семея…

Кузубай не был станицей, хотя располагался чуть ниже второй линии, прозванной в народе «горькой». Дворов в нем было немного, около четырех десятков. В большинстве, тут жили семьи переселенцев из Харьковской губернии, остановившиеся неподалеку от аула казахов, пять лет назад, ранней весной девятьсот четырнадцатого года. Под их ногами был добрый чернозем, рядом – богатимое рыбой, дичью и камышом, озеро. Бледной синью поблескивали еще не высохшей водой лиманные сенокосы. На это и надеялись мужики, собираясь  обживаться на новом месте: по всему было видно, что край не простой, суровый, далекий от лесов и больших поселков. Куда ни глянь, всюду, светлым серебром, переливаются под ветром сизые гривки пушистых ковылей. Степь: неохватная, ровная как стол. И пока еще – незнакомая и чужая…

«…В то, в уже ушедшее в прошлое, время, их обоз, после двухнедельного пути   по раскисшей целине от уездного городка Кустаная, приблизился к маленькому аулу. Степь  едва подсохла от весенних разливов, но уже стояла сильная жара. В зыбком мареве звенели неприметные жаворонки, торопливо пролетали стайки беспокойных уток. Высоко, там, где начинает кончаться небо, крохотными точками кружила пара орлов. Птицы вольно парили в горячих потоках света, внимательно следили за непривычным движением внизу, видели многое, что происходило и происходит, в степи. Но даже они,  с недосягаемой для человека высоты, не могли охватить острым взором всю необъятность, раскинувшегося под их бурыми крыльями, раздолья.

Из низеньких землянок и серых юрт выходили, с любопытством смотрели на переселенцев, местные жители, казахи. Под самые колеса телег подскочили   всклокоченные аульные псы. Собаки яростно лаяли: сверкали под отвислыми  брыльями* белыми клыками, устрашали ими непрошеных гостей. Мужики вздыхали, в растерянности скоблили завшивевшие в дороге головы, исподлобья разглядывали ветхие кибитки, едва прикрытую наготу  загорелых до черноты детишек, и в души вползало разъедающее сомнение: ишь ты, какая бедность, не уж то и мы, станем жить вот так, как они? Но, переборов первую растерянность, уговаривали сами себя: не должно так быть! Не для того оставили полуголодную жизнь в Малороссии, чтобы сгинуть в степи! Вон она какая — раздольная, краю не видать! Руки есть, быки-плуги  есть, никуда не денемся, осилим!

Убеждать, вроде как убеждали, но у многих, в глазах мелькала неприкрытая робость: одно дело – думать, и совсем другое – как выйдет наяву…

Селиться рядом со степняками не стали, рассудив,  что стеснять хозяев  не зачем, благо, воли хватало. Отъехав версты три в сторону озера, остановились у одинокого двора. Им, еще в волости рассказали, что в этой местности год назад обосновалась семья ново-черкасских крестьян из Донской области, и посоветовали обживаться возле них. Деваться новоселам все одно, было некуда: самовольное расселение по степи запрещалось, и поэтому совет властей был равносилен приказу. Здесь же, их поджидали изъятые по договору аренды от казахской общины, земли.

…Обоз медленно подтягивался к хуторку. Вдали от него, пыльным облачком, катилась запряженная в рессорную коляску тройка урядника и землемера, догонявших медлительных волов и приуставших коней поселенцев. Воз Мишки Зорина был первым. Нетерпеливый парнишка, спеша добраться до желанной стоянки, опередил других: остановил коней, прошел к ним, поправил упряжь. Мокрые от пота лошади секли хвостами бока, привычно отбивались от назойливых и кусачих, полосатых бзыков*. Мишке шел восемнадцатый год, но он, желая выглядеть старше своих лет, старательно изображал взрослого, степенного мужика: при людях, шагал степенно, говорил ломким баском.  Вот и сейчас, неторопливо обошел телегу, прикрикнул на коней, делая вид, что его совсем не интересует то, что происходит рядом. Но любопытство пересиливало напускную строгость, и он исподволь оглядывал широкий, чисто убранный двор. Вслед Мишке, начали подтягиваться остальные семьи: у хворостяного плетня стало шумно и людно. Паренек отыскал глазами подводу Шульгиных, которой правила старшая дочь Матвея, Оксанка. Ей уже было полных шестнадцать лет: «Пора дочка, жениха тебе искать, заневестилась уже! Не дай бог, в бобылках останешься! Что тогда?- подмигивал хитрым глазом Матько: — Придется тогда, тебя за деда Зорина отдавать. Как раз, он овдовел! Или ты на его Мишку поглядаешь?» — продолжал смущать Оксану отец, веселый, проворный мужик. Девушка, доведенная батькиными шутками до слез, сердито огрызалась, а у самой, нет-нет, да и замирало в сладкой истоме горячее сердечко. Нравился ей Мишка, да и он, как только намечалась остановка, сразу, как бы невзначай, оказывался рядом. Вот и сейчас, Оксана закраснелась, опустила глаза, поймав на себе жадный взгляд Мишкиных глаз…

 Столпившиеся мужики с любопытством осматривали хутор: длинную, в три двери и четыре окна, землянку, под широкой, двускатной крышей. Крыша была покрыта усохшей глиной белого цвета. Той же глиной выбелены толстые стены и завалинка  приземистого жилья.

— Ты гляди! – удивился подошедший дядька Прокоп: — Видать, всё под одной крышей строилось, и сарай, и дом и банька! Вон, еще одна труба торчит, должно быть, точно, баня там! А вон и журавель колодезьный! Совсем как у нас дома… Только колеса для чорногуза* на крыше нет. Должно быть, не водятся они тут.

Чуть поодаль от землянки гордо вонзалась в мутное от жары небо высохшая жердина с жестяным ведром.

— Отто тоби на!* – продолжал удивляться Прокоп, разминая рукой затекшую от долгого сидения в телеге, ногу: — Все из глины сделано, и дом, и даже крыныцю*на колодце из нее слепили! Да-а! А шо, хозяева, такие нелюдимые? От, куркули*!

Неподалеку от входа в дом, под камышитовым навесом, за накрытым столом сидела запоздавшая с обедом семья. Солнце уже давно перевалило за полдень. Высоко в небе, под самым его жаром, переливчато рассыпали свои песни  жаворонки.

— Хлеб да соль! – крикнул им, широкий, как куль с мукой, Афанасий Дудник, и поклонился. Мужик он был в годах, рассудительный, знал, как надо уважить хозяев и себя не уронить, но показать достойно.

— Господи! – жалобно запричитала его жена Мария, оглядывая просторный, покрытый зеленью притоптанного парыша,* двор: — Даже огорочика* нет! Хоть бы одна явориночка* росла! Как они так живут? Степь, да жайворинки звенят! Все – как голое!

— Да! – тихо отозвался стоявший с ними Прокоп: — Куда ни глянь, везде на вербах золотые груши висят!

— Браты-ы! – заголосил кто-то из мужиков, вытирая грязным подолом рубахи вспотевшее лицо: — Загнали нас, за тридевять земель! Как тут жить? Гляньте, жара какая! Неделю едем, весна, а  ни одного дождичка…А ну, как, посохнет все? Что тогда, помирать?

— Точно! – поддакнули ему: — Начальству что, не им жить, а нам! Танцюй враже, як пан скаже! Так что ли?

— А ты на них плюнь! – сердито ответил ему лохматый, черный как жук, мужик: — Глянь, лучше! Воли сколько, сколько земли непаханой! Аж, страх берет! Где ты дома столько земли имел? Тут, век паши, не перепашешь! Торопиться с севом надо, а не свары затевать… Вон, мужик, уже наверное отсеялся, и чаек попивает! А мы что, хуже? – он указал рукой на черную полосу пашни, которая начиналась почти за хуторком черкасца.

Мужики и женщины, вытянув шеи, жадно смотрели на засеянное поле: большим клином оно врезалось в вековую целину, парило под лучами солнца духмяным, земляным запахом.

…Из-за не обструганных досок стола поднялся хозяин хутора, насмешливо щурил глаза, свысока поглядывал на гомонящую толпу. Крепкий, костлявый, чуть выше среднего роста, он уверенно стоял на кривоватых ногах. Одет был в выцветшую ситцевую рубаху, подпоясанную шнурком с наборным серебром. Темно синие шаровары, с широкими прошвами красных лампас, заправлены в крепкие сапоги яловой кожи. Из-под серой папахи, пристально, и даже тяжело, глядели карие глаза. Под тонким, с небольшой горбинкой носом, недоброй ухмылкой растянулись тонкие губы. Хозяин стоял, заложив пальцы за поясок, и выжидающе молчал.

— Тише вы! – прицыкнул на земляков Афанасий: — Дайте с человеком поздоровкаться! Хлеб да соль, говорю, хозяева! – мужик снова, с достоинством поклонился хуторянам, видать, мужу и жене.

Хозяин неторопливо смахнул крошки хлеба с короткой, начавшей уже седеть, бородки, пытливо взглянул на Афанасия и его Марию.

— Да то казак! – дернул Дудника за рукав подхромавший Прокоп: — Еще и донской, видать…

— Ем, да свой! – раздался негромкий, отчетливый ответ казака.

— А ты, рядом постой! – торопливо, словно желая опередить отца, выпалила сидевшая на табуретке девчонка лет шести, семи, с удивительно белым лицом, на фоне смолянисто черных косичек.

Поднявшаяся с другого конца стола женщина неодобрительно глянула на дочь, но ничего не сказала.

— А я про что? И я, про тоже! – заюлил глазами Прокоп. Заслышав его слова, люди негромко засмеялись: — Чего вы? – рассердился мужик, и снова обернулся к хозяину: — Хлеба нам твоего не надо, хозяин. Ешьте на здоровье, сами! А вот водички попить, хорошо бы! Вон, какая жарища стоит!

— Воды можно! – согласился казак, но глаза его, по прежнему, поблескивали холодом и скрытой неприязнью: — Анна! Подай воды!

Молодая, против мужа, крепкая казачка, тоже, молча, разглядывала съехавшихся к ее двору людей. У нее было широкое, слегка скуластое лицо с тяжелым подбородком. Правильно очерченные губы властно поджаты. «Видать, бабенка, как и казак, не сахар!», — подумал Дудник, глядя как женщина, покачивая на ходу жесткими юбками*, прошла с жестяными ведрами к колодцу.

Во двор, хозяева приезжих не пригласили: вынесли воду и кружку за калитку плетня. Новоселы пили холодную, чуть мутноватую, сладкую, словно от дождя, воду…

Внимание людей отвлеклось на мягко подкатившую коляску. Кучер, из нижних полицейских чинов, лихо развернул разгоряченную тройку у самого плетня. С подножки покачнувшегося экипажа, тяжело придавливая землю пыльными сапогами, сошел урядник, крупный, пудов на шесть-семь весом, мужичина. Он форменной глыбой стоял на крепких ногах, обводя людей неподвижными, осовелыми от дорожной тряски и жары, глазами, вытирал посеревшим от пота платком мощный зашеек* и багровое лицо.

Отработанный, профессиональный взгляд полицейского, словно притягивал, недобро магнетизировал людей. Разговоры в толпе понемногу стихли. Оставшийся в коляске человек, в шляпе и светлом костюме, близоруко прищуривался, протирал платочком золоченое пенсне.

— Ну что, братцы! – неожиданно громко воскликнул урядник: — Поздравляю вас с прибытием, так сказать – в места отдаленные, но – обетованные! Тяжело, жарко! Понимаю! Но дело не ждет: если постараетесь, то успеете отсеяться, хотя бы по десятине или две на семью.  Весна нынче ранняя, вон как пригревает.  Помощи не ждите: вся округа в поле, на пашнях! Так что, все в ваших руках…

Люди нестройно загудели ему в ответ. Шумно и жарко дышали быки. Лошади звенели удилами, кивали головами, отгоняя назойливую мошкару и мух. По выцветшему небу плыли редкие облака, дул легкий, горячий ветерок. Разомлевшие от жары куры распластались в дальнем углу казачьего двора, лениво побрехивал кудлатый, не вылинявший с зимы, пес.

Урядник звучно высморкался и пошагал в казачий двор. Народ раздвинулся, пропуская представителя власти.

— Что-то ты, Ларион, не ласково людей встречаешь! – полицейский вскинул на казака выпуклые глаза.

— А ты, господин урядник, привел их ко мне обниматься? Я гостей не ждал! – казак стоял с независимым видом, не меняя горделивой позы.

— Дерзишь, Шумков! Гляди, недосуг мне…не то доберусь до тебя! Все грешки твои старые подниму…

— Я свои грехи на старом месте оставил! А здеся, новую жизнь зачинаю! – недобро усмехнулся казак.

— Р-р-разговорчики! Тебе говорю!  — урядник резко развернулся, и столкнулся с идущей к калитке Анной: — А ты, что тут с коромыслом? Места мало?

— А ты мне не указывай! – вызывающе ответила Анна: — На то у меня муж есть! И я в своем дому, не в твоем околотке*!

Расплескивая холодную воду, она сердито поставила полные ведра на свежую зелень травы. Урядник с недоумением глянул на женщину, усы его гневно вздрогнули. Но вдруг, передумав сердиться, он захохотал: заразительно, весело…

Притихшие, было переселенцы, заулыбались. Возникшее от словесной перепалки напряжение спало. Смотрели, как урядник пил воду, умывался, разбрызгивал капли, фыркал словно кот: все не мог успокоиться.

— Ну и баба у тебя, Ларион! Такую, сам черт, за родню примет! – шутил он, вытираясь поданным Анной рушником.

— Будет тебе, Алексей Михалыч! – примирительно заговорил Шумков: — Ты, чего, с коляски человека не спускаешь? – казак кивнул на очкатого попутчика урядника.

— Некогда, брат! Служба! – буркнул урядник и обернулся к ожидающей толпе: — Вот вам, ребята, старожил местный: Шумков, Илларион  Пантелеевич. Обращайтесь за советами к нему: как строиться, где лес-камыш раздобыть и прочее! Но, настоятельно убеждаю вас: сначала отсейтесь, а потом принимайтесь за постройки! Семенной фонд вам выделен: вывезете его из Карасуля сами! Остальное вы знаете! Завтра, с божьей помощью, примемся за дело — землю отмерять будем! Вот, рекомендую: господин Бережной, землемер! – урядник указал на человека в пенсне и шляпе: — Все произведем, согласно законов Российской Империи. А сегодня, нам в аул соседний надо. Дела у нас там!

Урядник с землемером укатили в степь.

— Куда это они? – спросил Шумкова любопытный Прокоп,

— Аул тут недалеко стоит, за озером! Богатый аул: у тамошнего бая одних коней под пять сотен! Там, исправнику, и почет и уважение, а может и еще, что перепадет…

Передохнувшие быки потянули возы в сторону от Шумковского двора. Люди, привычно  начали готовиться к длительной стоянке в открытом поле.

Егорка с подростками погнал лошадей и скот на водопой к озеру. Неподалеку чернели распаханные Шумковым десятины земли.

— Пашню мою не потравите! – сердито крикнул им вслед хмурый казак, и отвернувшись в сторону, добавил про себя: — Нанесло, кацапов, на мою шею.

Нахохлившись, сразу став похожим на  растрепанного ветром старого коршуна, он медленно пошел к своему двору.

Чернокосая  девочка, вытерев подолом длинной рубахи носик, проворно шмыгнула к хворостяной калитке.

— Настька! – сурово окликнула ее мать: — Что, в избе, делов мало? Успеешь, ишо, назнакомишся!

Девочка огорченно глянула вслед босоногой ребятне, бегущей по полю вслед за обозом, и нехотя стала прибирать со стола остатки еды.

…А в это время, пожилой Назар Мироненков, перебирал руками  заросли ракитника. Любовался его тонкими, прямыми ветвями. Ракиты было много, вся большая ложбинка заросла темно красными, с мелким листом, кустами.

— Ото хорошо! – говорил он: — Ой, добрый ракитник! Да тут, из него только и плести – козубы,* да козубеньци*! Хорошие корзины будут, крепкие, а если их глиной обмазать, так и воду наливать можно… Наплетем –  целую уйму…

— Было бы что, в эти козубы — засыпать! – невесело отозвался стоявший рядом с ним Прокоп, но задумку земляка одобрил. Действительно, прут хороший. Само то, что надо для корзин.

…Корзина, вещь полезная. Особенно в крестьянском хозяйстве, складывай в нее, засыпай – что хочешь. Из лозы, даже плели зыбки для младенцев: тот же козубець, только продолговатый.

« …Первую хату, вывели под крышу Шульгиным. У Матвея, на то время уже было четверо детей, и все – дочки. Но Матько не терял надежды: вот и сейчас, он ласково поглядывал на свою Пелагею, бывшую на сносях в пятый раз, наверняка – долгожданным наследником. Матько думал об этом, вбивая в матицу толстый крюк для зыбки.

Землянки строили вместе, иначе, каждый сам по себе, едва бы осилил тяжелую, кропотливую работу. На третий день работы, счастливый Матько, прошел босыми ногами по мягкой траве, которой Палаша устлала земляной пол, и, встав на табурет, подвесил на крюк новенькую зыбку.

— Ото, добре! – похвалил новоселов дядька Прокоп.

Это он, вчера вечером сплел из ракиты маленькую зыбку — козубець, и подарил его Шульгиным на новоселье. В дверях, переглядывались веселые земляки: шутка ли, первая хата! Да еще какая! Хоть и темновато, но зато просторно, и будет тепло: осталось только за малым, привезти из Карасуля кирпич, и поставить печь — грубу, настоящую, с лежанкой. А пока, и так сойдет, не зима!

Во дворе бурлил, вмазанный в сбитую из глины печурку, чугун*. В нем булькотело вкусное варево. Женщины раскатывали тесто для пышек*, хлеб пока не пекли, негде: для хлеба нужна хорошая печь. Затевалось угощение. Вчера, закончив работу по строительству землянки, люди разошлись по своим шалашам, делая вид, что не замечают приготовлений хозяев новой хаты. Так было принято: негоже, самим напрашиваться на угощение.

Другим днем, под самый вечер, Палаша с дочерями, обходила стоянку. Бережно обнимая руками большой живот, кланялась землякам, и говорила всем одни и те же слова: «Спасибо за помощь! Приходите, люди добрые, до нас на вечерю!» Глаза Палаши светились счастьем, и каждый, кто слышал эти слова, не мог не порадоваться за нее.

Собрались когда село солнце. У подвешенного над огнем казана хлопотали смуглые соседки из аула: бросали любопытные взгляды на хохлов, прислушивались к их мягкому говору, смеялись. Рядом, крутилась уже перемешавшаяся и сдружившаяся детвора. Казашки, позванивая нашитыми на бархатные камзолы шолпами*, проворно раскатывали на низком столике тонкое тесто, резали его на кусочки и бросали в кипящее масло. У казана хлопотала маленькая старушка в кимешеке*, вынимала деревянной ложкой поджарившиеся лепешки и складывала из на большое блюдо из толстой кожи.

— Ты гляди! – удивился Прокоп, осторожно взял горячий кусочек, подул, надкусил и замотал головой: — Ой вкусно! Ой вкусно! Что это? – спрашивал он, протягивая в сторону казашек надъеденный кус.

Молодые казашки посмеивались, смущенно прикрывали локтем разгоряченные лица.

— Баурсак! – догадалась ответить старушка. Многочисленные морщинки ее лица сжались в лучики приветливой улыбки. Она взяла горсть баурсаков и сунула их в сложенные лодочкой ладони мужика: — Мя! Кушай, кушай!

— Бабурсак? – попытался повторить незнакомое слово Прокоп: — Давай, свой бабурсак! Покуштуем!*

Дядька смешно заплясал на месте, дуя на горячие хлебцы. Казашки прыснули смехом, застучали скалками еще проворней. Из–за  спины старушки выскочили озорные мальчишки, и выхватили с блюда несколько пахучих кусков. Сжав свою добычу в кулачках, мелькая пыльными пятками, убежали в сторону.

— Ой бой! Жаман бала!* – кричала им в след старушка в кимешеке,  притворно грозила ложкой, которой помешивала жарившиеся баурсаки: — Кет! Кеттык! – и добродушно добавляла: — Алла оларға барлық игіліктерді бер…     Дай им аллах всех благ…

…Еще днем, Афанасий и Прокоп, сходили в аул, и позвали соседей в гости. Высыпавшие им навстречу аулчане, плохо понимали, что от них хотят незнакомые русские. Неизвестно, как бы  пришлось объясняться, если бы не подвернувшийся Шумков. Казак возвращался из Ельтая, куда ездил по своим делам, и увидел среди казахов смущенных мужиков. Разобравшись, он  быстро заговорил с аулчанами на их языке. Потом, снисходительно похлопав Прокопа по плечу, поскакал домой.

…Уже по темну, из аула подошли управившиеся со скотом мужчины. У ярких костров быстро расстелили длинные скатерти – достарханы. Поселенцы, удивляясь чуднОй привычке казахов кушать, сидя на тонких одеялах и кошмах, все же, неловко подминая ноги, расселись, как смогли. В этот вечер, в степи, в первый раз смешались, переплелись в песне, голоса Марии и Кульширан, и, как оказалось, слились на многие годы, которые они прожили рядом, став неразлучными подругами  в беде и в радости, до самого конца своих нелегких жизней…

…Палаша, надумала рожать через неделю. Женщины хлопотали возле укрытой половиками телеги, под которой, на свежем сене, роженица благополучно разрешилась от бремени. Через время, в зыбку у Шульгиных, положили вымытого, запеленатого в чистое полотно, младенца: первый ребенок, рожденный в целинной степи.

Радостный Матько вломился в хату, но, увидев вымученную, виноватую улыбку жены, остановился: его широкие плечи поникли. Мужик горестно вздохнул, и не подавая виду, бодро заявил собравшимся по случаю соседям:

— А нехай! Нас с Палашкой, сам Бог пометил: не каждый сможет пять девок народить! Придет час, все к нам за невестами кинутся! А мы им, на тебе кавуна! Что, выкусил?

Матько, так смешно изображал, как уходят с кавуном по мышкой, огорченные, предполагаемые сваты, что все засмеялись, даже, просветлевшая,  Палаша.

Так и висит зыбка, посредине хаты. Девочка уродилась горластая, неспокойная. Проснется среди ночи, заголосит, а полусонная мать, смежив усталые веки, толкает зыбку: «Качь-качь, качь-качь, дитятко. Чего не спишь? Ночь на дворе. Видишь, маты устала, сидя с тобою спит! Спи и ты!» В хате полумрак, горит только жестяная, заправленная маслом, лампадка у божнички, и поблескивают глаза проснувшегося Матько. Все спят, монотонно колышется колыбель, и тихо льется напевный женский голос

«Спы дытына, спы людына, очи закрывай

Нэ буды мою ты доню, развэсэлый гай…

Жайвориночок литае, сказоньку  нэсэ

А як выростэш узнаеш, ты на свити всэ…»

Бывало, уставшая Палаша так и заснет, положив голову на сложенные руки, которые даже во сне качают колыбель: спит, сердешная, вдыхая сладкий запах младенца, чутко сторожит каждое его движение…Тихо прошуршит, по расстеленной по полу соломе, Матько, тронет жену за плечо:

— Иди, приляг! Дай, я сам покачаю! – грубовато шепчет он жене, положив свою руку на подарок дядьки Прокопа.»

…В свободное время корзины плели многие. Дело не хитрое, и дети справлялись. Не думали, не гадали, а козубы стали еще и ходовым товаром: их, особенно хорошо повадились заказывать рыбаки, которые стояли артелями у озёр. Плели, продавали, меняли на что-то нужное, и не нужное: чего жалеть, ракиты – валом, еще наделаем! А там, с чьей то, легкой руки, хохолов стали подначивать, мол, все вы – «козубэньцы». Когда пришло время давать название поселку, долго не думали: Кузубай! Только это уже на хохляцкий манер*. Хохлы, народ своеобразный: этакое, туго промешанное тесто из украинцев и русских. Поэтому их язык, отличается от своих прародителей, и вышло то, что получилось: свой, хохляцкий говор, смешавший в себе основательно исковерканный русский, и украинскую мову, тоже, изрядно помятую. Порядочный хохол никогда не станет утруждать себя правильным произношением новых слов и наименований, он всегда будет говорить так, как ему легче. Хохлы, народ любопытный: без нужды напрягаться не станут, но когда надо, чертоломят до сини в глазах:  десятерым, за одним не угнаться…

…Поздним вечером, урядник и землемер, наскоро отужинав у Шумковых, выехали в сторону Карасуля. Весь долгий день, Бережной добросовестно измерял аршином – циркулем степные сажени. За ним, сдерживая  дыхание, двигались мужики и подростки: женщины ставили шалаши, налаживали хозяйство. Заручившись добром от землемера, счастливчик вбивал крепкие колья, долго и пристально осматривал свой надел, ковырял руками вековую залежь, что-то прикидывал в уме, думал…

К вечеру, тянувшаяся за Бережным толпа, поредела и сошла на нет. Землемер устало пошел к своим. Выпряженные лошади лениво пощипывали траву. Урядник, уютно устроившись на толстом войлоке, похрапывал в тени коляски.

…Отдохнувшие кони бодро рысили в сторону угасающего заката. Бережной закрыл глаза, но перед мысленным взором, снова поплыли размеренные взмахи аршина. Уставший за день землемер, пробовал задремать. Урядник, напротив: хорошо отоспавшийся после обильного угощения в ауле Атамбая, он искоса поглядывал на молчаливого попутчика. Пытался отвлечься воспоминанием о хорошем приеме со стороны бая, и кое какими, приятными  обещаниями ему лично, как блюстителю закона. Не просто так, конечно, но отчего не помочь человеку, стать волостным старшиной, если он, как представитель власти, способен на это повлиять в пользу просителя. А просить, ловкий Атамбай – умел, не скупился! «Эх! – лениво подумал урядник: — Вроде как неловко, а не взять – грех! Не я, так он другому, коней сунет! Помочь можно, лишь бы делу польза была! Уж больно он хваткий, Атамбай этот: обдерет, своих же родичей, как липку. У них как: надо налог собрать, так он, подлец, у людей – одну голову в казну берет, а три – для себя! Откуда, неграмотным бедолагам, про это знать, сколько казне положено? Обманывают своих, страшно! Те – нищают, жалобы начнутся. Разбирайся потом! А их, сам черт не разберет: куда ни кинь, кого не тронь, все в родню попадешь! А-а! Какая разница, кто волостным будет! Мы в их дела не вмешиваемся: сами правят, пусть сами и разбираются меж собой! Лишь бы до бунта не дошло!» Приняв решение, урядник повеселел, и снова посмотрел в сторону дремлющего попутчика.

— А как вы думаете, Виктор Николаевич, приживутся хохлы, или нет? – не утерпел урядник, делая вид, что не замечает сонного состояния землемера.

— Что? – встрепенулся тот, и непонимающе осмотрелся по сторонам: — Ах, да! Конечно, приживутся…  непременно!

— Вот и я, такого мнения! – самодовольно сказал урядник: — Я, Виктор Николаевич, давненько приглядываюсь к малороссам: прелюбопытнейшие типы, скажу вам! Внешне – неповоротливые, с ленцой, добродушные. Но хитрые, до ужаса! Крепкий народ, себе на уме. И очень дружный…

— Это так! – согласился Бережной: — Если не изменяет память, то у нас с вами, начиная с девятьсот пятого года, это уже пятая, или шестая, нарезка! – урядник кивнул, подтверждая его слова: — Помните, Алексей Михайлович, как Карасуль размечали? Там тоже, в основном выходцы из южной Украины, и каков результат! Поверьте, я был потрясен, когда приехал к вам через год: выросло целое поселение! Запаханы сотни десятин целины! Тогда, я поверил в этих людей, в их неистребимо твердую жажду к новому. А чем эти хуже их? Так что, обязательно приживутся! Не все конечно, но основная масса останется.

— Напомню, Виктор Николаевич: в те годы была засуха, вот и засомневались крестьяне. Кто-то уехал назад, но те, кто вытерпел, не проиграли. Не богато, скажу вам прямо, живут – но твердо.

Бережной задумался, глядя на сгущающиеся сумерки. Потянуло прохладой.

— Бр-р! – поежился урядник, и укутался в воротник форменной шинели: — Почти десять лет, как служу здесь, а все не привыкну к климату. Днем жара, а ночи прохладные.

— Резко континентальный климат. В свое время, некоторые агрономы и биологи сомневались, что он будет благоприятным для зерновых культур, но время показало ошибочность этих опасений. Думаю, Алексей Михайлович, у этой степи и ее народа, впереди величайшее будущее. Эти просторы хранят в себе неизмеримые богатства, я просто уверен в этом.

Землемер плотнее укутался в пальто, засунул руки в рукава и затих.

— О чем думаете? – снова, первым не утерпел урядник.

— О людях! Мне интересно, на что способен простой крестьянин, если ему дать землю и все необходимое для ее обработки? И при этом, оставить в покое! Хотя бы на несколько лет.

— Это как? – озадачился урядник.

— Просто! – легко ответил Бережной: — Ослабить налоги, повинности! Одним словом – дать волю.

— И что будет?

— А то и будет! Они накормят сотни тысяч, да что там – тысяч, миллионы людей! И не возражайте, милейший: нечто подобное, сейчас происходит на Дальнем Востоке. Сотни семей прошли тысячи верст, вырубили в амурской тайге пашни и получили свой хлеб! Ведь это – подвиг! И у нас: мы с вами, являемся участниками, чертовски важных, исторических событий…и эти хохлы, тоже! Когда-нибудь, наши потомки осознают это. И оценят!

— Но, всем этим управляет государство! – возразил урядник.

— Отчасти! А по сути, это – сам народ! Он показывает свою могучую силу и волю. Пока она еще в нем только приоткрывается, а что будет, если он станет хозяином своей судьбы? Что скажете на это?

— Скажу, что вы, батенька – социалист! – недовольно засопел полицейский: — И ваши мысли к добру не приведут.

— Оставьте, Алексей Михайлович! – слабо усмехнулся Бережной: — Какой из меня социалист? Социалисты это – Маркс, Кропоткин, Бакунин… Даже, Кант, и тот выдвигает вперед социальную философию! А мы – так, разговоры…

— Но вы пытаетесь говорить о народе, и от имени народа! – уперся урядник: — Кто вас на это уполномочивал?

— В том то и дело, что вы правы! – вздохнул землемер: — Никто не уполномочивал! Вся эта философская и либеральная, болтовня — имеет ничтожно малое отношение к народу, а точнее, почти никакое! Не более чем прикрытие своих целей! Говоря от имени народа о нем самом, с ним никто не советуется, и не считается с его истинными нуждами! В этом вся беда, и когда-нибудь, это вылезет нам боком…

— Кому это, нам? – хмыкнул, внимательно слушавший урядник.

— Всем! Всем кто говорит от имени народа, и управляет им, в уверенности, что понимает смысл этого управления.

— Революции, перемены… Скажите, вам это не надоело? Ведь это глупо: власть, она – незыблема, как незыблема Российская корона! – добродушно усмехнулся урядник.

— Я бы не торопился с такими уверениями, Алексей Михайлович! – изрек землемер: — История полна примеров падения и зарождения, и не таких империй, как наша! К тому же…

— К тому же, дорогой Виктор Николаевич, мы приедем в Карасуль, и я арестую вас за антиправительственную пропаганду! — прервал его урядник, и, не сдержавшись, весело захохотал: — А супруге вашей, любезной Антонине Михайловне с детками, отправим за казенный счет депешу: так и так, мол, не волнуйтесь. Супруг ваш и любящий отец, задержан до выяснения, лет на десять. Вот тогда, вы увидите, и Амур, и Сахалин. Каторгу еще не упраздняли. Как вам такой поворот, а-а? – развеселившийся толстяк, толкнул в бок соседа: — А под депешей  припишусь – «унтер офицер Пришибеев!»

Бережной с удивлением глянул на офицера.

— А как вы думали? – посерьезнел тот: — Раз жандарм, то непременно – дубина! Я, не всегда был урядником: учился, читал Чехова, Тургенева, Толстого! Обожал Вересаева, восхищался Некрасовым… Негодовал вместе с ними за народ. Но-о! – он поднял к вызвездившему уже небу толстый палец: — Осознал: любая власть требует порядка! Иначе – анархия! Вот и стал, стражем царизма: к тому же, нужно содержать семью и кормить детей! Вот так, демократ вы наш, либеральный! Бунт – это беда, в этом я с вами согласен. И мы не допустим этого! Есть проблемы, решайте их, но не взрывайте кареты императоров…

— А бунт будет! Хотим мы этого, или не хотим! – ответил на его тираду землемер.

— Почему вы так уверены?

— Все идет к тому, что Россия, не сегодня-завтра, ввяжется в войну…

— И что? Нам не впервые бить немцев и австрийцев! Побьем и нынче!

— Нет, Алексей Михайлович! Все, может быть, гораздо серьезней: сейчас не то время, не прошлый век Суворова и Кутузова! В мире зарождаются процессы глобализации государств и промышленности, и они приводят к другим войнам. К – глобальным! И каждая из этих войн, способна нести за собою гибель, как побежденного, так и победителя, так как и тот, и другой, обе стороны — чудовищно перегружены нерешенными социальными вопросами! На обломках старого, вырастут новые государства, и возможно, на совершенно новых принципах управления…

— Эх, вы! Народоволец! – упрекнул его урядник: — «И на обломках самовластья, напишут наши имена!» Хотя, может вы и правы! Но если так, то, боюсь, имена — писать будет некому…не приведи Господь, Россию к краху! – жандарм вздохнул, и перекрестился.

Разговор, заведший собеседников в неожиданную сторону, прервался. Землемер, казалось – дремал. Урядник, жалобно вздыхал, крестился, горестно соболезнуя, неведомому пока еще, будущему империи.

— Подъезжаем, Ваше благородие! Карасуль, версты полторыо сталось! Дозвольте с ветерком, Ваше благородие! – обернулся к начальству кучер, и, получив разрешение, залихватски присвистнул, закричал, страшно, в голос:- Н-но! Родимые-е, выноси-и… Волки-и-и!!!

Услышав хорошо знакомый сигнал, разгоряченная тройка бешено рванула к мерцающим впереди огонькам…

А землемер был прав: через пару месяцев, самодержец Николай Второй, подпишет смертный приговор своей Империи – манифест к народу, извещающий о вступлении России в мировую войну. Эта война, для династии Романовых станет последней. Но, не последней  для страны…

…А  время шло своим чередом: когда медленно и покойно, а когда, пришпоривало само себя и рвалось вперед быстрым скоком, резвее самого сильного скакуна. Люди постепенно привыкали, приспосабливались к жесткому, по сравнению с родной стороной, климату. Узнавали природу земли и обычаи ее хозяев – казахов. Не прошло и года, как глядя на землепашцев, к поселку стала подтягиваться беднота из ближних аулов – жатаки*. Жатаки уходили из кочевий, в которых работали на богатых соплеменников и начинали жить для себя: строили землянки из пластов дерна и глины. Мужики, по началу, охотно  помогали им распахивать десятину, другую, целины, приучали сеять просо, пшеницу и ячмень. А дальше, жили как все: надеясь на себя и «помощь».  Хорошее это слово, и хорошее дело! Помощь, в Кузубае означала все, что семья не в силах была сделать сама. Наваливались всем миром, и глянь: была степь – стала пашня, был просто, кусок земли у двора, а теперь там стоит, до краю нужная в хозяйстве, постройка или колодец. Богаче, жатаки от перемены привычного жизненного уклада, не становились, но стали увереннее: земля и скот, всегда прокормят того, кто может работать, если ты сам – хозяин своим рукам.

…Степь, по разному, отзывалась на труд хлеборобов: случалось и так, что на поле проливалось больше пота чем дождя. Но в первую осень, засеянная пашня просто ошеломила новоселов невиданным урожаем: почти по двести пудов с десятины, а в сырых низинах и больше! Жалели, что запахали немного, как смогли, кто одну, кто две десятины. И то, рвали плугами травяную степную крепь, надрывались: и скот и люди. Объединялись по две, три семьи на одну пашню. Понимали, что сейчас не до богатства, взять бы хоть сколько, хлеба, на прокорм себе и скотине. Но голод, поверившим в землю хлеборобам, уже не грозил. Плохо, скота в то время у поселенцев было еще мало, мясо ели редко. Зимой, сохраняя зерно на семена и на лето, недоедали, питались в основном, до тошноты приевшейся, озерной рыбой, которую черпали сетчатыми ковшами, прямо из пробитых во льду прорубей. Особенно плохо приходилось маленьким детям, наотрез отказывающихся есть пропахших тиной карасей и щук. Хозяйки изощрялись в способах готовки рыбы, но все равно, она быстро приедалась. Но лучше быть плохо поевшим, чем голодным. Через годы, кузубайцы не раз будут благодарить свое озеро, которое, уже – реально, станет спасать им жизни. Но об этом, пока еще никто не знал и не догадывался. Все наперед не рассчитаешь.

Наверное, было бы совсем худо, если бы не соседи из аулов. Хоть и они сполна хлебали нужду, особенно в засушливые времена, когда беспощадное солнце выжигало степь до пыльных проплешин, но, сопереживая своим  осевшим в Кузубае сородичам, случалось, пригоняли им овец. Добродушные бедняки казахи не забывали и новоселов, и тогда, в поселке начинался праздник, гостями на котором были все без исключения. Взамен, поселенцы, дождавшись богатых урожаев, щедро делились с «тамырами»* и «курдасами»* из Кызбула или Ельтая, отсыпая им полновесные пуды ячменя и проса на  толкан и коже.

…Жизнь, помалу налаживалась, люди все увереннее смотрели в будущее. Но не зря говорят в народе, «нет, худа — без добра, и нет, добра – без худа!». Едва зародившийся двадцать первый век оказался на редкость неуемным, и начал стремительно разматывать нить шальных событий, и нужных, и не нужных — но которых не пожелаешь пережить никому. Все это, напрямую или косвенно, все же, зацепило всех жителей богатого озерами степного края. Захватило самым краешком, но, каким  же, он оказался – страшным, в своей беспощадности и неотвратимой безысходности!

     Примечания:

  • Покров – 13 октября. В этот день, по народным приметам, на землю ложится снег.
  •  Брылья – верхняя губа собак
  • Курай – однолетний кустарник, прозываемый «перекати поле»
  • Бзыки – овод: крупное, кровососущее насекомое.
  • Куркуль – прижимистый хозяин.
  • Чорногуз – аист (укр.)
  • «Отто тоби на»  — удивление: вот тебе – на! (диалект)
  • Парыш – низкая, кустовая трава. Второе название – гусиная травка.
  • Огорочик – загородь под посадку овощей.
  • Яворинок – зеленое деревце.
  • Крыныця – наземный сруб колодца.
  • Кацапы – презрительная кличка для украинцев, со стороны казачества.
  • Чалдоны – прозвище сибирских казаков, со стороны не казачьих слоев населения.
  • Зашеек – загривок: применимо как к людям, так и в отношении к скоту.
  • Козуб – плетеная из прутьев корзина (укр.)
  • Козубэнець – малая корзинка, промазанная глиной (укр.)
  • Жатаки, бишара – беднейшие из казахов, работавшие на богатых соплеменников, или других хозяев (каз.)
  • Тамыр – друг (каз.)
  • Курдас – ровесник (каз.)
  • Толкан, коже – блюда на основе толченного, жареного проса, или ячменя (каз.)
  • Покачивая юбками – зажиточные казачки, подчеркивая свой достаток, носили сразу по нескольку юбок.
  • Околоток – полицейский участок.
  • Ново-Черкасск – город в Донской области (дореволюционное наименование)
  • Доню, донюшка – ласковое обращение в женщинам или девушкам (укр.)
  • Жаман – плохо, плохой (каз.)
  • Бала – ребенок (каз.)
  • Кет, кетык – уходи (каз.)
  • Чугун – вытянутый под ухват котел из чугуна или меди.
  • Груба – печка.
  • Шолпы  — украшения, чаще всего монеты.
  • Кимешек – головной убор из полотна для пожилых женщин.
  • 8396
  • 0
  • Наверх