27 октября 2019

Когда, озера — чернеют. гл.2.

Глава 2

…Лишь ближе к Наурызу природа смилостивилась над степью и ослабила свой яростный, длившийся почти четыре месяца, натиск на все живое. Ушли морозы, вечерами ненадолго утихали бураны. Рыхлыми массами оседали сугробы, появились первые просини неба. Но зима не сдавалась, по ночам стоял холод, который замораживал подтаявшую за день корку снегов.

Шумков шел в землянку. Под его шагами хрусткими льдинками обваливался намерзший наст. Пройдя прорытой в сугробах траншеей через двор, толкнул обитую воглой кошмой* дверь. Двери всегда открывались вовнутрь: только так, в случае заноса, можно было откапываться изнутри, раскладывая вынутый снег в сенях, а бывало и в комнатах.

В лицо Шумкову пахнуло теплом и запахами еды. Анна, его жена, хлопотала с ужином у печного зёва, задвигала в него рогатым ухватом глиняный горшок. Сняв теплую одежду, Ларион присел на сундук у стола.

— Завтра, думаю ехать в Карасуль, — сообщил он жене: — Вроде как, стихает погода…

— Все же решил, гнать быков? – не то спросила, не то утвердилась в своих догадках, жена.

— Погоню! Обоих, молодых!

Ужинали невесело. Только чернявой Настьке, их семилетней дочке, не сиделось на месте: девочка вертелась на табуретке, громко стучала ложкой в миске с  распаренной в топленом масле пшенной кашей, капризничала. Видать, ей хотелось положить в кашку кусочек сахара, но требовать не осмеливалась. Отец недовольно поморщился, однако смолчал.

Анна поднялась и подошла к большому, резному буфету. Вынула пиалу с кусками колотого сахара, подала дочке. Настька, ухватила лакомство; зажмурив от удовольствия маленькие глаза, макала его в кашу и шумно обсасывала сладкие, крупнозернистые края.

— Говорят, Егор Зубков, совсем плохой стал, — нарушила молчание Анна. Ларион хмуро посмотрел на жену.

— Это какой, который  из Талдов?

Анна кивнула, собрала со стола посуду. Внесла самовар. Ларион с шумом тянул с блюдечка горячий чай, аккуратно прикусывал крепкими зубами синеватые кусочки сахара. Он знал Егора: людей в степи было немного, и, как правило, все знали друг друга, хотя бы мельком, но где-то обязательно встречались.

— Говорят, помирает он! – продолжила Анна.

Ларион, углубившийся в свои мысли, от неожиданности вздрогнул, пролил на стол чай.

— Раззява! – неизвестно кому, сказал он, и сердито брякнул стаканом об столешницу. Поднялся, расправил рубаху под наборным пояском, перекрестился на поставец с иконой. Он не стал продолжать разговор о знакомце, по большому счету, судьба Зубкова его не взволновала. Но рассказ Анны разбередил его душу, что-то томило Лариона, невысказанное, недоговоренное.

Перед сном, Ларион, по застарелой привычке, вышел в сарай. Засыпал овса гнедому жеребцу: завтра им обоим, и коню и казаку, предстоял нелегкий день. Конь был строевой, в работе использовался редко. Нужды в содержании гнедого жеребца у Шумкова не было: перед самым переселением в казахские степи, он был выведен из реестрового списка служивых казаков. Смолоду, проходя срочную службу, он был отправлен с полком донцов в далекую Манчьжурию, где начиналась война с японцами. Воевал он, как и все, не хуже и не лучше: был ранен в правую руку и после излечения переведен в запас. Домой вернулся с серебряной медалью на загрудке, и толстым шрамом, пересекавшим половину ладони. Но со временем ладонь начала усыхать, стягиваться в жесткий узел, и на последнем для него полевом сборе, Ларион был списан вчистую.

Но что за казак без коня, пусть даже он увечный, и отчисленный в резерв за негодностью к строевой службе? Шумков не мыслил себя без верного товарища, и готов был содержать и холить его даже себе в убыток…Бывало, сам не доедал куска, но выносил любимцу посоленную горбушку хлеба. Кроме жеребца, во дворе содержалось еще три лошади: жеребая кобыла и два мерина. Но это были, именно – лошади! Рабочая, тягловая скотина! А настоящий конь  – был один, Гнедко! Все равно как казак, среди одномастных хохлов – кацапов.

Кони, были одержимой страстью Шумкова. Он их любил больше чем людей, и не таил этого.

К новоселам, а также к «инородцам» казахам, Шумков относился с плохо скрываемым пренебрежением. Но открытого презрения к соседям не выказывал, понимал, что совместная жизнь в поселке – неизбежна, и подневольно мирился с этим фактом. Однако, как ни прячь, а шила в мешке не утаишь, и люди, примечая исходившее от казака неприятие, платили ему той же монетой: общались только при случае или по большой нужде, втихомолку прозвая высокомерного казака – чалдоном или куркулем…

С больной рукой, Шумков приучился обращаться ловко, и даже свободно, немногие, со стороны замечали его недобрый изъян. «Ничего! Давить на чапиги* плуга можно и тремя пальцами!», — говорил он, показывая мужикам притянутый к ладони, усохший мизинец и негнущийся безымянный палец.

…Наигравшись с конем, хозяйским взглядом прошелся по остальной скотине: задами к коровам и телушкам, у  противоположной стены, в ряд, стояло две пары быков. Старый борозденый* вол скосил на хозяина лиловый глаз: шумно выдохнул, вытянул длинный, шершавый язык, стараясь ухватить им человека за рукав. Рука Лариона, привычно потянулась к теплой холке, хотелось приласкать доверчивое животное, но вместо этого, он вдруг обозлился, грубо оттолкнул от себя его слюнявую морду.

«Пшел, ноздрявый!* …Все равно, завтра на мясо пойдешь! Не ты, так другие! Все в прах идет!» – в отчаянии подумал он.

Шумков, высоко подняв керосиновую лампу, стоял в полумраке сарая, затравленно, и одновременно беспомощно оглядывал сытый скот. Зло сплюнул, и резко обернувшись, пошел в дом.

…Светало поздно, но месяц сиял до самого рассвета. Недовольные быки нехотя выходили из теплого, пропахшего навозом стойла: они не понимали, зачем их выгоняют на мороз в такую рань: на водопой – рано, в ярмо – неохота!. Но, послушные грозным окрикам хозяина, медленно пошли со двора. Анна помогла мужу согнать волов за поселок.

— Обернусь дня за три, не раньше! – хмуро обронил в ее сторону Ларион. Ему не хотелось смотреть в глаза жене, было стыдно и больно, видеть в них немой укор, и одновременно, сострадающее понимание.

Быки, тяжело разгребая копытами снег, тянулись от вешки к вешке, воткнутых в наст веток ракиты, обозначавших дорогу к ведущей в Карасуль дороге. Иван надеялся, что дальше, путь будет уже наезженным, а пока, приходилось идти отмеченным прутьями «целиком»*, через степь, примерно верст с шесть.

Небо понемногу бледнело, и скоро, оно слились с землей в одно серое, безликое поле. От зарослей ракиты взлетела стайка пестрых куропаток. Испуганный хлопаньем их крыльев, куда-то в сторону запетлял большой заяц. Ларион проводил его цепким взглядом; нет, еще не линялый, значит, весна будет затяжной.

— Ничего! – вдруг громко выкрикнул он в запахшее сыростью небо: — Ишшо наживем! Были бы сами живы, а там не помрем! Не впервой! Так, Гнедко? Цоб! Цоб-цобе, клешнятые!*

Казак потревожил застоявшегося коня нагайкой, прикрикнул на волов.

…Нелегко к нему пришло решение, пустить на продажу часть, столь нужного и ценного скота. Пара добрых быков, это, считай как десяток, поднятых по весне, десятин земли. Не шутка! Шумков засевал, положенные ему по отводу земли, но затем, втихомолку – припахал к ним еще изрядный клин. Вышло, чуть больше пятнадцати десятин. В страдную,* и сенокосную пору, нанимал в Карасуле работников из низовых: так, называлась третья от реки улица, где селилась не имевшая своего тяглового скота беднота, жившая за счет найма в батраки к тем, кто был богаче их. Но и сам, казак, работал до изнеможения, до черноты в глазах. В своем Кузубае, батраков Ларион не имел: такое, в поселке было не принято. Выехавшие в степь из одного места, новоселы тесно переплелись меж собой дружескими и родственными связями. Жили просто: помочь – только крикни! «Погукай,* як людына»*, отблагодари хорошим столом, и мы — построим тебе землянку, выкопаем колодец. Поможем с пашней, или в чем другом! Но, нанять за плату, или взять за работу деньги – это означало одно: смертельное оскорбление и позор для земляков!

Этот принцип, хохлы перенесли и в свои отношения с казахами: жили совместно и трудились, не отказывая им в помощи, когда это было нужно. А сделав дело, дружно сидели за одним столом или достарханом: пили горький самогон, запивали его кислым шалапом,* пели песни. Кузубай смешал  в своем козубе  разномастное людское месиво. И все это воспринималось просто и обычно. «А как должно быть иначе? Нельзя жить куркулями! На то мы и люди, чтобы помогать, друг другу!» — толковали молодым старики. Вот только, Шумков, слабо вписывался в созданную поселенцами жизнь. Но, вольному – воля, и колесом — путь дорога… Воля и ему, с Анной…

В богатеях, Шумков не ходил, однако считался зажиточным и крепким хозяином. В мечтах и на деле, он потихоньку накапливал средства для постройки ветряной мельницы, а может, еще – и маслобойни! Можно было заняться скупкой скота у земляков и в аулах, как делал его давний знакомец, купец и прасол, *  татарин Гайнулла, к которому он сейчас гнал волов.

Только, одним из немногих первых, Ларион начинал смутно предугадывать масштабы предстоящих событий, и допускал, что они могут — враз, перевернуть всю его налаженную жизнь. Поэтому, он решил избавиться от того лишнего, что мог даром потерять в лихолетье, переждать до лучших времен. А там, как бог укажет…лишь бы, самим выжить.

…Сумерки, застали Шумкова под самым Карасулем. Мороз усилился. Быки тяжело дышали, исходили паром. Мерно вздымались и опадали их, покрывшиеся куржаком* инея, впалые бока. Приуставший конь не выплясывал как по утру, но все равно, упрямо и гордо, смыкал* к верху сухую голову. Почуяв жилье, оскалил желтые зубы и призывно заржал.

Недовольный работник, в затасканном, подбитым ватой  чапане*, запустил Шумкова во двор. Навстречу, приветливо раскинув руки, спешил сам Гайнулла.

— Салам алейкум, тамыр! Как добрался? Как дорога? – засыпал он вопросами сходящего с седла казака: — Вай, вай! Какой конь! Продашь? – не дожидаясь ответа, обернулся к замешкавшемуся батраку. Голос купца сразу изменился:  — Давай, давай! Чего стоишь? – зло зашипел Гайнулла: — Уводи быков. И не корми их, незачем! Завтра забивать будем…

Высокий, худой, татарин повернулся к Лариону, снова, льстиво и ласково улыбался, трепал коня по шелковистому храпу, ахал, чмокал губами, хвалил. Но его зеленые глаза жили своей, отдельной, от  растянувшегося в льстивом осклабе лица, жизнью: где то далеко, аж в глубине затылка, они таили в себе настороженность и холодный расчет.

Шумкову не понравилось, такое вольное обращение с любимым конем, отодвинул цепкую руку торговца:

— Не замай! Не продается! – грубовато сказал он: — Куда, коня ставить?

Получив ответ, неспешно, разминая занемевшее от езды тело, повел жеребца через просторный двор.

Купец держал отдельный гостевой дом – хорошую землянку, для заезжих людей, имеющих с ним торговые дела, но Шумкова пригласил к себе в комнаты. Усадил гостя за низенький столик, угощал жирным казы* и карта*, всячески подчеркивал свое уважение. Услав прислугу, собственноручно наливал на донышко пиалы гостя ароматный, густо заваренный чай. Уютно попыхивал жаром пузатый медный самовар.

— Ты, Илларион, мой тамыр! – тихо лился ласковый голос купца. Хитрый лис, старательно проговаривал имя гостя, хотел отметить этим свое особое расположение к казаку: — Мой дом, это и твой дом! Гайнулла с друзьями как с братьями, всем помогает. Ты же знаешь, как меня в степи любят! А за что? – татарин выгнул тощую грудь, вперил в казака острый взгляд зеленоватых глаз: — Правильно, Илларион! Я честный! Не обманываю людей, как другие.

Сам, отроду не пьющий, Гайнулла в который раз тянулся к бутылке с фабричной водкой, пытался налить гостю, но тот, деликатно отстранялся от выпивки. Шумков морщился, ему не нравилась приторная угодливость хозяина, однако, помня о предстоящей сделке, терпел. С Гайнуллой он был знаком давно, больше десяти лет. Даже, успел побыть у него в работниках, когда разгребал с Анной свою нужду на новом месте в Карасуле. Поэтому, он наперед знал все уловки степного торгаша, понимал это и сам купец. Но, он сыграл немалую роль в жизни своего бывшего работника: подметив в казаке крепкую хватку и упорство, сам, первым,  предложил ему денег в долг, для покупки тяглового скота. После этого, Шумков оставил разросшийся Карасуль, в котором пробатрачил без малого шесть лет, и в тринадцатом году засеял первые десятины в отдаленной от поселка степи. Малограмотный казак не придавал значения годам и датам, и порой, мысленно возвращаясь в прошлое, полагал, что он приехал под маленький аул у озера приблизительно за два года до начала войны с австрийцами и Германией. Первый год он провел там один, строя и налаживая с наемными работниками свой быт. А потом, привез с собой на двух телегах все необходимое для дома, и черноглазую жену Анну, с только что народившейся дочерью на руках. Шумков заручился разрешением волостного управления на поселение в отдаленной, безымянной, местности у озера, и почему-то выбрал то место, которое, в последствие, с легкой руки прибывших новоселов из Малороссии, стали прозывать Кузубаем. В округе, никто не знал, как он выехал в глухую степь, зачем оставил, неведомо где, свою станицу и родню: Шумков об этом никогда не говорил. Молчала и Анна. Наверное, у них были причины, скрывать свое прошлое, но мало ли на свете тайн, которые хранят молчание веками, наверняка, более серьезных, чем та, которую оберегали Шумковы.

Гайнулла пытался выведать у исправника историю появления Шумковых в Курасуле, но тот не отвечал, и купцу пришлось  с этим смириться. Нельзя сказать, чтобы татарин побаивался неприветливого казака, но то, что опасался – это точно: иногда, глядя в ястребиные глаза своему работнику, купцу становилось не по себе, и по его гибкой спине начинал струиться противный холодок колючего озноба. Гайнулла решил от него избавиться, придумав очень выгодный для себя способ: дал ему под честное слово немалую сумму, с уговором, что казак рассчитается хлебом, причем по ценам, установленным самим купцом. Расчетливый торгаш имел дела не только с Шумковым: вся степь, на сотню верст в округе от Карасуля, контролировалась его цепкими руками, и он считал ее своими владениями, заселенными наивными подданными. Мало кто из степняков не был должником предприимчивого торговца, но — хитрый, изворотливый в делах, он вел себя так, что даже самый нищий бедняк «бишара», искренне считал торгаша своим другом, и готов был отдать ему последнее из того что имел. Простодушные степняки были опутаны липкой паутиной бесконечных долгов, но старый лис никогда не обирал дочиста своих клиентов, и любил напоказ, прилюдно, молить Аллаха о здоровье и благополучии тех, за чей счет незаметно богател все больше и больше.

 К Шумкову, такое обращение не подходило, тем более что он уже рассчитался с долгом, и татарин ловко изворачивался перед казаком, стараясь не упускать свою привычную выгоду.

Зная все это, Ларион не ответил на льстивые слова купца о самом себе, пил чай, хрустел стальными щипчиками, обкалывал на мелочь кусок желтоватого сахара. Напившись, решительно положил пиалу на бок, давая тем самым понять, что он сыт, и пора перейти к делам. Но, хитрый Гайнулла, ловко уводил разговор в сторону от расчета за пригнанных Иваном волов, говорил о многом, без умолку. Часто жаловался на неспокойное время, клялся в том, что, несмотря на большие убытки, торгует из сострадания к нуждам людей, вздыхал, горестно поднимал юркие глазки к низкому потолку, отыскивая там образ самого создателя, призывал его быть свидетелем своих неисчислимых бед.

Все жалобы, купец ловко подводил к тому, что скот в степи сильно подешевел, а скоро, и совсем потеряет свою цену: по его словам, на дорогах рыщут вооруженные отряды, уездный центр Кустанай в осаде каких то партизан из лесов Борового. Созданный в Карасуле Совет рабочих и крестьян, не мог противостоять хорошо вооруженным бандам и частям белой армии, и редко выходил за пределы поселка. Торговля прервалась, начинабтся грабеж и война. Ларион, про себя  согласился с купцом: действительно, все может повернуть так, что не только скот, но и сама жизнь человека, станет дешевле той воды, что течет в Курасульской речке. Он хорошо понимал, к чему клонит Гайнулла, оттягивая расчет за быков, но, не желая поддаваться на его невысказанные уговоры, помалкивал.

…Шумкова разморило после хорошей еды, и скоро надоела эта затянувшаяся игра в создание образа всеобщего благодетеля в лице якобы разорившегося купца, и он, досадуя на самого себя, нехотя уступил торговцу: расчет за скот отложили на утро. Ларион попрощался с ласково улыбающимся хозяином и ушел спать в гостевую землянку.

Гостевая, состояла из двух просторных комнат с низкими потолками. Земляные полы были застланными толстыми войлоками и коврами. Шумков, в комнатах был один, лег на постеленную у стены стопку засаленных одеял. Сон не приходил, В соседней комнате перебегали по стенам отсветы от тлеющего в печи кизяка, было жарко и душно. Казак ожесточенно скреб подмышки, волосатую грудь, тихо матерился, проклиная жгуче вгрызающихся в тело блох и оборванного работника, сдуру перетопившего избу, толкал кулаком под голову набитую скользким конским волосом, подушку…

Не давало покоя и то, что не к месту вспомнился рассказ купца о том, как сегодня, дубинские казаки и мужики вроде бы как прогнали от себя отряд белоказаков, прибывших к ним по вопросу мобилизации на борьбу с красными. «Белые, красные, все одно! Хоть синие, а все жрать желают, особливо на халяву! Когда всё задарма!» — раздраженно думал Шумков, хотя осознавал, что мысли его далеки от политики, и он, беспокоится совсем о другом, но упрямо гнал от себя неприятные предположения. Гайнулла сказал о том, что по слухам, обозленные казаки, из Дубинки пошли в сторону  Севастопольского поселения, или в само Новосвятское*: но как знать, что у них в голове? Стоило казакам свернуть на половине пути вниз, и вот они: через десять, двенадцать верст, и Карасуль, и Кузубай, и Кузбул с Куздуком, Талды,  Ельтай,  Алыкпаш, тюнтюгурская артель рыбаков… Малолюдный край, за последние годы сильно изменился, разросся поселками и оседлыми аулами.

Шумков гнал непрошеные мысли, убеждая себя в том, что сейчас дороги плохо наезжены, заметены снегом, но все напрасно! Он по себе знал: что значат, для крепких коней и хороших наездников, таких, как выросшие в седле казаки, лишние, два десятка верст, пусть даже и по снежному целику, бездорожью? Тяжело, но когда захотят, обязательно пройдут…в другой же день, а может, даже и сегодня к ночи!

Не к месту вспомнилось, как в полдень, проезжая мимо Талдов, он заметил там несвойственное маленькому поселку оживление. «Наверное, помер, Егорка!» — равнодушно подумалось Шумкову, и тут же забыл об этом.

Задремал Ларион под самое утро: тяжелым, не приносящим отдыха, сном…

Примечания.

  • Кошма – войлок.
  • Чапиги – рукояти плуга.
  • Борозденный – бык или лошадь приученные ходить по краю вспаханной борозды.
  • Ноздрявый – сопливый.
  • Целик – путь по степи без дороги.
  • Клешня – отросшие копыта быков.
  • Шалап – разбавленное холодной водой кислое молоко.(каз)
  • Прасол – скупщик скота.
  • Смыкать – дергать (укр)
  • Погукай,* як людына – позови, как человек (укр)
  • Чапан – теплая, верхняя одежда. (каз)
  • Куржак – замерзшие наросты инея от дыхания или тепла.
  • Казы, карта – деликатесы из конины (каз)
  • Новосвятское – в последующем, центр Урицкого района Кустанайской области.
  • 1451
  • 0
  • Наверх