23 июля 2022

Наместник бога

Предисловие.

«…я парю в невесомости посреди гигантского вечно сумеречного пространства. Чувствую его неизмеримость. Знаю, что я — это мысль, освобожденная от тела. Вокруг меня тени фантомов. Они разные: яркие и угасающие, стремительные и медлительно вальяжные. Некоторые кажутся мне печальными. Они подплывают ко мне, в них что-то мягко переливается, волнуется, и кажется, что они сейчас горестно вздохнут и пожалуются на свое, важное для них. Они ищут сочувствия, но не находят его от меня: я не понимаю их немого языка. И они, осознав это, уплывают, как прозрачные медузы в толще светло-серого океана. Хотя есть те, которые светятся жарко, но с темнотой внутри. Я почему-то уверен: это призраки. И они нехорошие. Несут в себе зло всегда и для всех.

Что это за мир? Где я? Кто я? С кем? Вопросы, вопросы, вопросы. И нет ответов. Значит, это еще не конечная остановка. Нужно лететь дальше, туда, где все станет понятным. И я лечу. Время растворилось в пространстве, но не исчезло. Я измеряю его своей мыслью.»

     Хаад Рин! Остров в центре мира. Там ленивый океан и лазоревые волны. Они вылизывают светлый песок пляжа. Сегодня я понял: если я не отправлюсь к ним ближайшим авиарейсом, то днями загнусь от работы и текилы. Первая вгрызается в мое нутро, как яблоневая плодожорка в кислые плоды ранеток, хрум-хрум и нет шансов на личную жизнь. Интересно, водились эти ненасытные твари в садах Эдема? Наверное, нет, не водились. Вряд ли ехидный Змей стал бы обольщать наивную Еву червивым яблоком. Даже самая порочная женщина, пусть она даже трижды по три раза сотворена из кривого плоского ребра, не поддастся на такой дешевый развод.

С текилой хуже! Чтобы хоть как то привести себя в чувство после изматывающей пятидневки, я превысил норму приема кактусового антистресса порций этак на десять в пятничные и субботние вечера. Любой пьющий офисный планктон вам подтвердит: литр текилы на один нос – это верный путь к алкоголизму. Если ты не околеешь к понедельнику сам.

Оставалось одно средство: бросить все к чертовой матушке и качественно отдохнуть. Без текилы, без людей, сам на сам с собой и еще с чем-то. Наверное, с тишиной и закатами солнца.

Хаад Рин! Застывшая глянцевая тишина, впрессованная в платину пляжного полумесяца маленького острова на фото сайта турагенства. Несколько лет он был моей навязчивой мечтой, заманчивой, экзотической и, как казалось мне, недоступной. Дело в том, что я не богат, хотя зарабатываю совсем неплохо. У меня есть все нужное для удовлетворения необходимых потребностей и даже немного больше. Но у меня уже давно нет главного: времени. Того самого, которое, как утверждают мудрецы, незримо и невосполнимо. И в добавку ко всему, имеет свойство исчезать неведомо где и уносить с собой твои силы и энергию, потраченных не на себя, а на работу, оставляя взамен видимость благополучия, заботливо прикрытого навязчивой апатией и неудовлетворенностью жизнью.

И я, устав в конец, фанатично, до изнеможения мечтал остановиться. Хоть на краткий миг, в пределах двух — трехнедельного отдыха в какой-нибудь забытой людьми глухомани, но с непременным условием: свет, тепло и море. Рома! Тебе нужна свобода, (это я о себе), хоть крохотный глоточек из океана времени, который будет принадлежать только мне, и никому другому.

…Это была она. Глухомань Хаад Рин, созданная богом специально для меня. Пустынный пляж с белым песком и таким же белым солнцем, с мягким теплом звездных ночей и ласковым плеском волн умиротворенного ощущением безграничности океана, засыпающего в объятиях ультрамариновых закатов где-то далеко-далеко там, где смыкается с небом то, чего нельзя достичь: горизонт неба и воды, уходящий в обманчивую бесконечность.

Мечта ценна тем, что она иногда исполняется, и я, взяв отпуск, собрал вещички и рванул на другой край света, где почувствовал себя первооткрывателем неведомой планеты. В реальности Хаад Рин оказался другим миром, тем самым о котором я мечтал вечерами, запивая мечту горькой как деревенский самогон текилой, в давно надоевшем мне баре.

Странно. Я думал, что в этом благословенном раю напрочь откажусь от старых привычек, но не тут-то было. В маленьком, крытом острой как лезвия копий аборигенов травой, бунгало, был заполненный едой холодильник. Но в нем не было текилы. Увы! Я понял, что в этом холодильнике поселилась пустота. Человек слаб, и я не являюсь исключением. Я восполнил этот пробел и уже на вторые сутки жизни на пляже наслаждался вдвойне. Все было как в рекламном проспекте: почти полное безлюдье. Белый песок ждал меня на берегу, а белое солнце вечерами убегало в ультрамарин заката. И океан — теплый, грандиозный и ласковый. Наверное, он выпрашивал у меня кактусовое пойло. И вечером, уступая его настойчивости, после приличной дозы алкоголя, как дремучий язычник, я милостиво дарил ему несколько капель счастья. И тогда он умиротворенно лизал мои босые ноги, прикидываясь удивительно добродушным. Но я ему не верил. Хотя, по крайней мере, я заключал временное перемирие с этим благостным подхалимом, способным взорваться в любой миг безжалостной всесокрушающей мощью. Я имел горький опыт общения с притворой, пережив, к счастью на расстоянии, цунами восемнадцатого года на Яве. И очень надеялся, что старина Океан вытерпит мое присутствие внутри себя и не нарушит нашего перемирия всего лишь на ничтожно малый срок: на две недели, что я проведу в его власти на белом полумесяце песков Хаад Рина.

Остров в это время года был практически безлюден. Полтора десятка пустых бунгало прятались среди унизанных лианами стволов тропического леса прямо напротив такого же безлюдного пляжа. И меня это особенно устраивало. Правда, к своей досаде, на пятый вечер я заметил в одной из хижин свет и движение за закрытыми тростниковыми занавесями окнами. А утром меня ожидал сюрприз: на пляж вышла странная пара.

Сложно представить что-то веселее и нелепей. В плетеном кресле, почти у самых волн полулежал седовласый господин в светло-серой пиджачной паре и коричневых туфлях. А рядом стоял удивительно толстый человек, похожий на затянутую в жаркий костюм детскую игрушку — волчок, с черным зонтиком, который он держал над креслом. Толстяку было очень жарко, но он терпеливо исполнял свои странные обязанности. Казалось, чего бы проще? Всех дел то перенести кресло на десяток шагов под один из полотняных навесов и наслаждайся прохладой, не измываясь над слугой. Но эту странную пару, вероятно, все устраивало. Это было заметно по невозмутимому выражению лица сидевшего в кресле господина.

— Ну и ладно! У каждого свои таракашки в голове! – слегка ругнулся я, недовольный нарушением уединения и демонстративно потопал по песочку подальше от них.

Но благодушное настроение постепенно уходило. Все чаще я стал поглядывать на своих соседей. Пожилой господин неподвижно сидел в кресле и, казалось, дремал. Толстяк переминался на ногах, пару раз с интересом посмотрел в мою сторону, но, несмотря на адскую жару, не уходил. Продолжал держать зонтик, вытирая большим платком обильный пот, струившийся по широкому лицу и багровой шее. Ненормальный! Его вот-вот прихлопнет апоплексическим ударом, а он даже не снимает с головы допотопную шляпу котелок с узкими, подогнутыми к верху полями.

Скоро мне надоело наблюдать за джентльменами. Пусть парятся в костюмах на ясном солнышке. Я ушел к своей хижине. Взял бутылку с прохладным соком манго, чуток текилы и улегся в тени деревьев на подвязанном к стволам гамаке.

«…из зарослей выскочила невысокая коренастая женщина. Плотная, с широким лицом и горящими глазами, она пронеслась мимо меня, словно разъяренная фурия. Из одежды на ней было только украшение из ниток с белыми раковинками, которыми был усеян песок Хаан Рида. Ожерелье билось об острые, как у молодой козы, груди с черными сосками. Аналогичное одеяние обвивало почти незаметную талию, но вряд ли, оно было способно укрыть что либо от жадного взгляда постороннего, каким в этот момент был я.

Шоколадная дама неслась по песку прямиком к бунгало странной пары в пиджаках, размахивая зажатым в руке надкусанным фруктом, очень похожим на яблоко. Откуда она его взяла? На острове растет все, что угодно, но только не яблоки.

Увидев смуглянку, с деревьев перепугано взметнулась стайка пестрых попугайчиков, мирно болтавших меж собой минуту назад. Из джунглей выскочила странная облезлая овца и, вытаращив круглые глаза, ускакала назад в кусты. М-да! Похоже, что она и попугаи были знакомы с дамой не понаслышке.

Голая дева подбежала к бунгало, ухватилась за тонкие столбики навеса и яростно затрясла хлипкую хижину. Яблоко она не бросила. Закусила его крепкими зубами. Дышала громко и прерывисто. Попугаи заполошно галдели мех ветвей, оживленно комментируя происходящие события.

Из хижины вышел невозмутимый толстяк, но уже без зонтика. Подошел к голой даме, учтиво приподнял шляпу котелок и заговорил. Аборигенка фыркала как лошадь, сверлила глазами толстяка. Бодала головой воздух, отбрасывая назад челку прямых и жестких, черных, как смола, волос. В прическе торчало яркое перо какой-то экзотической птицы. Но не перебивала джентльмена, слушала.

Тот отобрал у нее обгрызенное яблоко и зашвырнул его в джунгли. Вынул из кармана другое: крепкое, красное с глянцевым отливом. Дохнул на него, потер об рукав и передал даме. Та нехотя взяла подарок и поплелась в лес, изредка бросая на смотревшего ей в след толстяка недовольные взгляды. Чем-то она была огорчена. Но чем?».

…Я проснулся поздним вечером в плохом настроении, изнуренный духотой и жаждой. И еще этот странный сон. Вспоминал приснившуюся чушь, почесывал на боку ямки пролежней от узлов гамака. Допил остатки сока, хотя хотелось простой холодной воды. Но идти за ней в хижину было лень. Остаток сумерек провел в наблюдении за светящимися насекомыми, которые перламутровым роем кружили у окон хижины соседей — единственного светлого пятна среди мрачных ночных джунглей.

…Они вышли на веранду бунгало уже в полной темноте. Уселись на тростниковых креслах за столиком напротив друг друга. Что-то пили, отмахивались от назойливых жучков, слетевшихся на тусклый свет лампочки. О чем-то переговаривались, но я не мог слышать темы их разговора. Цикады, сверчки и еще кто-то звенели, рычали, урчали, сплетаясь в какофонию звуков, заглушавших мощные вздохи старика океана. Хотя мне послышались оборванные расстоянием звуки родной речи. Похоже, соотечественники, набившие мне оскомину дома, решили достать меня и в этом далеком краю. Воистину, мы, русские, ошалевшие от свободы, заполонили весь мир.

А я ушел на пляж и просидел там половину ночи.

  Днем я понял: мой покой ушел и больше не вернется. Его украли эти два чудака и уволокли к себе под зонтик, который снова терпеливо держал над креслом изнывающий от жары толстяк. Отшельника из меня не вышло, меня потянуло к людям. Злясь на самого себя, я потащил свой лежак в их сторону. Остановился рядышком, шагах в пяти. Мне очень хотелось сделать какую-то пакость чудакам, и я, не найдя ничего умнее, продемонстрировал свою независимость тем, что улегся на лежак вверх тормашками: голова там, где должны быть ноги, а ноги в голове. Глупо, конечно, но что делать? Посмотрим на этих вальяжных снобов. Что выберут, мир или войну? Лично я, был готов к любому развитию событий. Ну, что вы медлите?

Через пару минут господин в кресле покосился в мою сторону.

— Вы ожидаете извинений за причиненное беспокойство?

— Пожалуй, нет!

— Благородная честность! Уважаю! Действительно, к чему вам мои извинения? В глубине души вы рады нашей встрече. Вы искали на острове уединения и трезвости, но вам это уже наскучило. Не так ли?

Я мрачновато кивнул, начиная ненавидеть себя за глупость, а собеседника за прозорливость.

— Что ж, вы не первый и не последний в своих заблуждениях. Но я не вижу повода к осуждению. Человек — животное стадное и не должен надолго уходить в одиночество. Одиночество разрушает сознание, и его можно потерять навсегда. К примеру, сойти с ума. Это мне понятно. Но в вашем отношении к алкоголю…

— Сумасшедший алкоголик на безлюдном острове! Что может быть веселее? Только человек в смокинге на горячем пляже, – отпарировал я на многозначительную недомолвку господина, кольнув глазами неподвижного толстяка.

Но они не обиделись оба. Господин усмехнулся.

— Степень полезности сумасшедших определяют не они сами, а другие. А жаль. Иных сумасшедших нужно помнить по именам. Их не так уж много, но они сумели изменить этот мир.

— Вы знаете их?

— Да! Имел честь знать…и, знаю!

— И кто, по вашему, самый известный?

— Предположим, тот, кто одна тысяча девятьсот восемьдесят девять лет назад принес себя в жертву своей иллюзии: любовь во благо людей и спасение через нее же, — отчеканил господин.

— Вы намекаете на…

Я не договорил, пораженный столь циничным намеком на то, что мне нетрудно было угадать в его заявлении. Стоило всего лишь прибавить к озвученному цифру тридцать три, столько, сколько мне исполнится: через пару месяцев я вступал в конечный возраст популярного библейского машиаха.

— Я никогда не намекаю, а говорю прямо. И только о том, в чем уверен, — холодно ответил господин и обернулся к толстяку: — Мельхом! Поправьте зонт! Тени, в отличие от вас, на месте не стоят! — и снова обернулся ко мне: — Кстати, рекомендую. Мой компаньон, господин Кац!

— Мельхом Кац, с вашего позволения. Финансист. – деликатно дополнил рекомендацию толстяк и приподнял над головой котелок.

Под поднятой шляпой обнажилась бледная плешь, покрытая бисером светлого пота. Солнце сразу впилось в оголенный участок головы, и поэтому компаньон решил вернуть котелок на место. Ну и еще, наверное, ему не хотелось демонстрировать свою лысину.

Кац зачем-то сокрушенно причмокнул маленьким полным ртом, вытер платком розовые, лишенные малейшего намека на растительность щеки. Жара донимала почтенного господина. Но единственно, что он себе позволил, это расстегнуть верхнюю пуговицу когда-то белоснежной, но уже потемневшей и влажной сорочки и освободить тем самым второй подбородок, который немедленно выплыл на не менее жирную, чем щеки, грудь. Кац облегченно вздохнул, закатил глаза к небу и, переведя дух, уставился на меня. Круглые светло-шоколадные глазки сияли направленными на меня потоками радушия. М-да! Колоритный дядя!

Перехватив мой недоуменный взгляд, господин Кац ободрил меня улыбкой невероятно лучезарной чистоты. Я смутился, мне стало неловко под этим взором, полным детской наивности и добросердечного лукавства. Похоже, толстяк очень не прост и умен, как и его господин. Интересно, кто они?

— И что же вы ищете в этом уединении? – продолжил господин.

— Порядочные люди сначала знакомятся! – съязвил я.

Не знаю почему, но мне снова захотелось нахамить этой паре. Наверное, за то, что они не идиоты, хоть и парятся на пляже в пиджаках.

— Что вам это даст, Роман Сергеевич?

— Откуда вы знаете мое имя? А-а! Вы заглянули в учет посетителей острова! Не совсем вежливо, с вашей стороны, господин…э-э…

— Наместник! Можно просто, господин Наместник! – встрял в перепалку лучезарный компаньон и скромно улыбнулся.

— Какой еще Наместник? – раздраженно буркнул я.

— Неважно! Так что вы ищете? Или, от чего бежите? – раздраженно обронил господин.

Наместник, или кто он там еще, настаивал на своем. Не совсем прилично, но он имел на это право. Но почему, черт возьми? Уж надо мной он точно не стоит! Но, глянув в его холодные умные глаза, я сник, сдулся в своем напыщенном негодовании. Он был сильнее меня, и это неоспоримо.

— Свободу! – невольно ответил я, опуская ответ на второй вопрос.

— На время или в абсолюте? – похоже, господин не собирался униматься. Гляньте на него, он даже заерзал в своем креслице.

— Лучше в абсолюте!

— В каком таком абсолюте? – простонал Наместник: — Наивный человек! Если вы получите абсолютную свободу, то вы немедленно погибнете! Вы в первую очередь освободитесь от своей жизни, так как не будете связанны обязательствами по ее поддерживанию. Вы хотите умереть?

— Н-нет! Пока нет!

— Тогда для чего вам полная свобода? За свои желания нужно отвечать, молодой человек. И никак иначе. Вдруг они исполнятся? Но помилуйте, нельзя ведь желать того, чего нет и быть не может по определению!

Наместник поднялся, бросил на меня тяжелый взгляд.

— Вы меня разочаровали. Я полагал, что вы умнее. Похоже я ошибся.

Он ушел. Даже не попрощавшись взглядом. Не удостоил меня такой чести. Я смотрел в его прямую как доска спину. Хам! Зарвавшийся хам, зажравшийся сноб, прикинувшийся всезнайкой. Еще я думал, как легко и грамотно меня обозвали дураком. И были правы. Но я сам виноват. Ни к чему заводить сомнительные знакомства с маргиналами на пляжах.

— Простите! – прервал мое негодование задержавшийся у стула слуга, — Не нужно сердиться на господина Наместника. Он иногда бывает резок, грубоват. Но уверяю вас, он совершенно безобидный человек. Просто, люди его немного утомили. Нервы! В качестве компенсации за вашу обиду я буду чрезмерно рад помочь решить любую вашу проблему. Можете не сомневаться! Корпорация у нас солидная, расценки вполне приемлемые и все клиенты остаются довольны.

— Да-да конечно, — слегка замявшись, пробормотал я и попытался сглотнуть, ослабить горький узел в своем пересохшем горле. Боже мой! Мой кадык реально заржавел от жажды.

— Воды? — услужливо предложил толстяк, и, не дожидаясь ответа, занялся возникшим из воздуха кувшинчиком и стаканом. — Тут немного жарковато, но это легко поправимо. Примите!

— Что это?

— Вода! Обычная вода из уникального родника. Холодненькая!

— Нет, спасибо, — отказался я, недоверчиво следя за его манипуляциями с водой и, материализовавшимся из ниоткуда, кувшином, — Просто мне стало как-то неуютно. А кто вы по жизни? – я не удержался от вопроса.

— Напрасно отказались! — расплылся в улыбке представитель маргинальной фирмы, вкусно выпил воду и поставил на пустое кресло одноразовый стаканчик, игнорируя мой вопрос. — Все мы тут мелкие сошки международного холдинга. Словом, считайте, что вы пришли в обычную службу помощи нуждающимся. Как говорится: до Ада низко, до Сатаны не близко, извините за каламбур.

Господин Кац закашлялся и снова отпил из налитого стакана.

— Мы выполняем практически любые заявки, — гордо известил он меня. – Желаете здоровья для себя и своихих родных, процветание бизнеса, навыки и способности… Да что там говорить! Вы слушали скрипку Завадовского? Это же теперь мировой талант, непревзойденный мастер струны и смычка! А с журналисткой Скаблеевой и ее мужем, случайно не знакомы? Они тоже из нашего города, давеча заглядывала к нам в компанию. И еще этот, ну тоже наш… Физик-умелец, ну еще нобелевку весной получил… Гений! А думаете почему?

— Почему?

— Потому что вовремя обратился к нам.

— Но кто вы? Кого замещает этот э-э…господин?

— Тс-с, – вытаращил глазки Кац, делая вид, что испуган, хотя внутри себя лукаво улыбался: — Что вы! Нельзя так говорить о Наместнике! Вдруг услышит! Хотя о чем это я? От моего господина невозможно укрыть даже самую мелочь. Он знает все. На то он и поставлен Наместником.

— Кем? Над чем?

— А вы как думаете? – продолжал улыбаться Кац, наслаждаясь моим замешательством. Он не ответил на мой вопрос, хотя, многозначительно указал пальцем в небо и строго округлил глазки.

— Да, да! Вы правы, — выразил соболезнование моему сомнению хитрец.

— Я ничего не говорил! – буркнул я, злясь на себя и на глупый разговор.

— Конечно, конечно! Все мы молчим до поры. Зачем говорить вслух то, о чем думаешь? И так все ясно. Но, как же быть с моим предложением о моральной компенсации? Повторяю: мы можем все! Мы вам все, а вы нам сущий пустяк.

— Уж не душу, ли?

— Ее! Ее родимую! Уверяю вас, это совершенно никчемная в быту вещица.

— Отстаньте! – обозлился я и мстительно прошипел вслед Наместнику: — Душегубы!

…Вернувшись в прохладу бунгало, я первым делом подошел к холодильнику. Хороший глоток спиртного мне сейчас не повредил бы. Но и тут, уже с бутылкой в руках, в моем сознании всплыли равнодушные слова Наместника: «…человек, раб своего желудка и привычек. Вот вы сами, Роман Георгиевич! Вы раб текилы. Она стала для вас необходимостью, хотя вы в этом не признаетесь даже сам себе. Вы, Роман Георгиевич, потенциальный алкоголик! Любые пристрастия сродни алкогольной и наркотической зависимости! Но вам это нравится…»

Озлобленный донельзя, я зашвырнул бутылку в джунгли. Но мало того! Мне показалось, что в темноте кто-то вскрикнул и в чаще мелькнуло обнаженное тело, увешанное белыми бусами. Этого еще не хватало! В кого я попал? Уж не следят ли за мной? Но зачем?

На острове стали происходить странные вещи. И виной всему эта парочка в пиджаках. Что ж, утро вечера мудренее. Будем решать вопросы по мере их поступления. Успокоив себя, я завалился спать.

Но во сне я не нашел покоя. Даже сейчас, вспоминая пережитое, я содрогаюсь от ужаса. Когда я уже засыпал, ко мне пришло видение:

«…я, стою перед высокой дверью в огромное помещение, от которого тянет смертельным ужасом и запахом могильного тлена: пахло холодной, хорошо перепревшей землей из погреба. И я, отлично понимая, что этого делать ни в коем случае нельзя, замирая от страха, толкнул черные створки.

Зал был огромен и мрачен. Сумрак и тишина. Но она была заполнена звуками и шорохами, которых я не слышал, но ощущал занемевшей кожей.

Потолок терялся в сумеречной вышине. Слой пыли глушил звуки моих шагов по шершавым плитам каменного пола. Середина зала пуста, но вдоль стен тянутся возвышения с нишами в стенах, похожих на высокие стрельчатые окна без стекол. И в каждой нише на каменном троне сидели недвижные статуи, закутанные в серые складки каменных плащей, с высокими, колючими, как рыбья кость, коронами. Они были практически одинаковыми, и короны и статуи. Я не мог рассмотреть деталей, их очертания растворял полумрак. На серых лицах жили только глаза, горевшие тусклым, не дающим отблесков светом. На каждом троне их было по два силуэта: один высокий, другой пониже и более женственнее. Вероятно, это были жены могильных владык, и тоже, как их венценосные мужья, увенчанные маленьким коронами.

Я узнал их: это были они — Короли Холода и Мрака из «Игры Престолов». Один в один, огромные, недвижные и застывшие. Их мутные глаза следили за каждым моим шагом. И я почувствовал ужас! Они наслали его на меня и он пришел ко мне, обрушился невиданным кошмаром без видений. Давил на мой мозг пронзительным, до визга ультразвуком, разрывая на атомы каждую частичку моего истерзанного тела. Пригнул к плитам пола, поставил на колени под шелест мертвенного хохота из немых уст.

Эти твари торжествовали свою победу надо мной. Но рано! Они ошиблись! Наверное, я не унаследовал от своих предков храбрость, но то, что они перелили в меня через край упрямства – это факт.

Неимоверным усилием я поднялся с колен и побрел через зал, напоминавший небольшую площадь средневекового городка. Я шел, обхватив себя руками, потому что мне стало страшно холодно, и я терял силы. Каждый шаг выдавливал из меня жизнь. Но я должен, нет, обязан пройти этот путь!

Смех стих. Владыки Льда и Смерти смотрели на меня со всех сторон пустыми глазами. В этих тварях не было ничего, даже ненависти, только тупой и мертвый холод.

Не помню, как долго я шел, разрываемый не проходящим ужасом, но в конце зала забрезжил серый свет. Там, на отдельном троне сидел Наместник без своего спутника и смотрел на меня пристально и равнодушно. Затем он поднялся и ушел в пустоту. В тишине шуршали по полу складки его жесткого плаща цвета пепельного неба.

Из моего горла вырвался хрип, и я, теряя сознание от удушья, рухнул у подножия трона Наместника. Из-за высокой спинки Престола вынырнул пройдоха Кац и кинулся ко мне. А над нами безмолвно рушились гигантские стены и в серую муть улетали бесплотные тени мертвых королей и королев…»

…Я не знал жив я или мертв. К жизни вернула страшная жажда. Я бросился к холодильнику и пил все что мог в нем найти. Но этого было мало и все не то. Соки не могли залить мой не проходивший ужас, и я бросился в джунгли. Только текила была способна вернуть мне умирающий разум.

Шансы найти в темноте выброшенную бутылку были ничтожно малы, но я нашел ее. Вернее не я, а другой человек. Я видел в свете звезд голую аборигенку из моего сна. Она сидела, подвернув под себя ногу, поглаживала ее и тихонько скулила. Наверное, ей было больно. Но мне было не до жалости: эта нахалюга пила мою текилу прямо из горлышка и заедала яблоком, которое ей всучил Кац. И я, сбросив коросту цивильного воспитания, мгновенно превратился в яростного женоненавистника.

Весь ужас и пережитый кошмар выплеснулся в джунгли моим криком: «Остав-ь-ь-ь!». Шоколадная дева взвизгнула от страха, выронила бутылку и вломилась в густые кусты.

…А я пил отвоеванное счастье. Крупными глотками, пока оно не закончилось. Почувствовав расслабляющее опьянение, вернулся в хижину, рухнул на кровать и умер в беспробудном сне чтобы возродиться днем.

3

 Два дня, демонстративно игнорируя Наместника и его компаньона, я рыскал по острову в поисках обиженной мною девы с ожерельем из раковин. Опрашивал, искал следы, но ничего не выяснил. Даже местные рыбаки из крохотной деревушки ничего не смогли мне пояснить. Разве что один, старый и высохший живой скелет, что-то прошамкал на ломаном английском. Чертил палочкой на песке концентрические окружности, ткнул пальцем в середину закрученной спирали и для убедительности снял с тощей шеи раковину на веревочке и положил ее в центр своей геометрии. Улыбался улыбкой просветленного параноика и гордо бил кулачком в высушенную как вобла грудь.

Я ничего не понимал, но один из рыбаков сжалился надо мной и вполне сносно передал мне суть мысли старика:

— Он говорит, что наш остров это центр мира и на нем жили первые люди, вышедшие из Океана и Неба. Они живут и сейчас, только стали духами и он, старик — потомок этих пращуров: первого мужчины и женщины, имя которой – «Женщина, не ведающая греха»

Мне стало не по себе от подобного откровения, и я быстренько сбежал в свое бунгало.

На следующий день я все же вышел на пляж. Кивнул обернувшемуся в мою сторону толстяку и сделал вид, что увлечен смартфоном.

— Добрый день Роман Георгиевич! – вежливо поздоровался Наместник: — Вам не надоело избегать нашего общества? Право, что за мальчишество! Что там интересного в мире? Поделитесь со стариком.

— Инфляция. Война. Потопы и пожары. Кстати, почему вы не прекратите это? Вы же обязаны следить за порядком. Вы – Наместник!

— Наместник! – подтвердил господин, — но почему я должен все это отменять? Все происходящее вполне нормально. Почему, к примеру, я должен быть против войны? Война — это необходимая часть жизни. Может быть, даже самая важная. Посмотрите, как создан этот мир! Мясо поедает мясо. День и ночь на планете хрустят кости, проламываются прочные панцири, течет кровь и поедается живая плоть. Это непреложный закон эволюции естества. Но тот, кто выживет в этой борьбе, становится сильнее, умнее. И только человек делает попытки уйти от этого эволюционного направления. Весь вопрос в том, куда впоследствии направятся эти ум и сила — на добрые дела или продолжение зла.

— Что? И это не в вашей компетенции? Или вам слишком тяжело управлять миром?

— Нет, не тяжело! Совершенно не обременительно! Природа существует по своим законам, а люди вершат события по своему желанию. Сами. Хотят – смеются, хотят — плачут или молятся.

— Что ж в этом плохого?

— А вы сами пробовали?

— Смеяться?

— Нет. Молиться.

— Ну-у…Пожалуй нет. Разве что…

— И правильно. Не надо. Скучное это дело.

— А зачем тогда идеология, церковь?

— Пустое! – отмахнулся Наместник, — Идеология, это направленность масс. А церковь — место, где те, кто не был на небесах, рассказывает о них тем, кто туда никогда не попадет. Но пусть будет: оставим царствие небесное умершим. Живым нужно другое.

— Что же по вашему?

— Царствие земное. И справедливость, которой никогда не было.

— Ха! – усомнился я, — Как же не было? Было! Всем одинаковые ложки и всем одинаковую кашу? По-моему это уже было. А если я не хочу перловку, а хочу омаров?

— Будут вам омары. Непременно будут!

— Где их столько взять? На всех.

— А не надо на всех. Уверяю вас, найдется немало любителей простой пищи, которые обожают перловку и речных раков вместо омаров. И будут пить самогон вместо текилы. Вопрос в том, что запросы человека разумного должны быть разумными. А для этого нужно серьезное изменение сознания в сторону рациональности и возможности их удовлетворения.

— Это невозможно!

— Почему? Наведите порядок в своих желаниях. Я наблюдаю десятки тысяч лет и вижу: общество медленно, но неуклонно движется к разумному гуманизму. Заметьте, разумному! А это и есть основа справедливости. Человек существо хорошее, но его губят необдуманные желания.

— Вы верите в это?

— У веры основа зыбкая: мечты, желания, предположения. А в конечном счете, все сводится к потреблению продукта от веры – надежды. Надежда – это мечта! Почему не помечтать о том, во что хочется верить? И не только мечтать, но идти к этой мечте на деле. Мечты сами по себе не сбываются, это не чудеса. Чудес не было, нет и не будет. Чудо — это благоприятное стечение обстоятельств, часто чисто случайных. В этом и есть непредсказуемая прелесть жизни. Не согласны? А я уверен, это дело будущего.

Я молчал. По сути, я не услышал ничего нового и терпеливо ждал продолжения монолога от Наместника.

— Как хотите! Но как можно говорить о будущем, если не знать прошлого? Вы всерьез думаете, что сегодня происходит что-то новое? Нет! Каждый новый день — это повторение давно прошедшего дня, разве что с небольшими вариациями событий, участником и наблюдателем которых являетесь вы. Но что изменится, если вы выпадете из этих вариаций? В глобальном понимании ровным счетом ничего. Но человека такое откровение оскорбляет. Он ведь любит себя, ставит в центре вселенной и не готов смириться с банальной правдой: он всего лишь крохотная частица гигантского организма под наименованием популяция. Любовь к себе порождает нелепые предположения и фантазии на тему бессмертия. Но все гораздо проще: бессмертия нет. Оно не существует! Есть другое: продолжение событий. С гибелью одной из звезд Вселенная остается. Измученная, потрясенная катаклизмом, – но остается. А вы? Вы останетесь в этой вселенной? Конечно, останетесь, раз вы так решили сами. Вы легко верите в то, во что хотите верить! Разум человека – это его счастье и его наказания.

— Ну, предположим, не совсем так. Я, к примеру, не верю в…

— Не верите или отрицаете? – бесцеремонно перебил меня Наместник.

— Скажем так, не верю, — смутился я, — а какая разница?

— Не верить легко, отрицать сложнее. Отрицание требует ума. Многие отрицают бытность, к примеру, святого Иоанна Крестителя. Но от него осталось 12 голов, 7 челюстей, 4 плеча, 9 рук, 11 пальцев. Хоть что-то. А что останется от вас?

— Но был ли он вообще, черт возьми, этот креститель?

— Был! Не сомневайтесь. Господин Кац лично присутствовал на пиру у Ирода Антипы, когда служил у него казначеем иудейского царства. Там пьяный тетрарх развратник отдал жизнь надоевшего ему машиаха в дар своей приемной дочери как награду за пошлый танец. Меня там не было, но я доверяю своему компаньону. У господина Каца превосходная репутация: он обманывает, но никогда не лжет. Верно, господин Кац?

— Вы мне льстите, господин! – прошепелявил Кац, он как раз прожевывал сочный банан: — Чтобы обмануть человека не обязательно лгать: достаточно сказать ему правду. Только нужно просчитать: какую правду, когда и сколько. Затем добавить эмоций, поиграть интонацией голоса, завоевать его доверие. А дальше он сам решит, во что верить, а во что не верить. И, конечно же, он поверит вам, если вы все сделаете правильно.

— Вот! – благосклонно ответил ему Наместник и снова обернулся ко мне: — Видите, как все просто? А вы наворотили черти чего вокруг банального.

— Вокруг чего?

— Вокруг своей жизни. Живите, грешите. Жизнь очень коротка, чтобы тратить ее на неуместные ограничения. От греха никуда не уйти. Ведь даже не свершенный грех уже сам по себе греховен. Так от кого и для чего вам скрываться? Всякий попадет в рай, но не каждый из него выйдет.

— Как это понимать?

— А как хотите! Только я говорю правду.

Наместник поднялся и пошел. Он вообще уходил сразу, когда считал разговор законченным.

— Погодите! Зачем вам понадобилось объяснять мне кто вы на самом деле? Это было ужасно!

Я намекал на давешний сон, и Наместник понял меня. Но ничего не ответил.

…Поздним вечером я увидел господина Мельхома фланирующим по тропинке, натоптанной среди пустующих бунгало. Но когда он поворачивался спиной к джунглям и шел к хижинам, мне показалось, что за ним кто-то наблюдает. Наверняка, это была она, туземка, которую я принял за Еву. Странно, но мне думалось, что эта наивная женщина не совсем проста: ее что-то прочно связывает с Наместником и господином Кацом. И еще я подумал, что она их боится, может даже ненавидит. Но они очень нужны ей, и она надеется на их помощь.

Я не стал долго медлить и решил разобраться во всем. Подошел и спросил толстяка прямо в лоб.

— Зачем вы дали яблоко Еве?

— Еве?

— Да! Это ведь была она?

— Что вы? Это обычная туземка. Она вбила себе в голову, что кто-то посредством заколдованного яблока хочет испортить ей жизнь. Или уже испортил. И бежит к нам, обвиняя черт знает в чем. И требует взамен съеденного яблока другое. Ужас! Она скоро нас разорит. Мы не против благотворительности, но поймите: всему есть предел

— Значит, ничего не было?

— Вы о чем?

— Об искушении Евы.

— Конечно, не было! А что могло быть?

Я промолчал. Но ненадолго. Заглянув в искренние глазки господина Каца, я перестал верить ему.

— Как ее зовут?

— Туземку? Вам это ничего не объяснит. У нее длиннющее имя, которое невозможно выговорить. В переводе оно означает: женщина, живущая без греха. Вы удовлетворены ответом?

— Нет! Почему вы ее не отпускаете от себя?

— Вот как? – деланно изумился Кац и захихикал: — Значит, мы ее держим. Нет, милейший. Наша фирма не занимается лечением сумасшедших и падших. Теперь, надеюсь, с вас достаточно?

— Вполне.

— Тогда прошу простить. Дела, знаете ли…

Кац уклонялся от правдивых ответов, я это чувствовал. Но в одном он был прав: что мне даст правдивое знание об этой женщине? Только это была Ева. Именно та самая. Я был в этом убежден. И раз это так, то прав тощий туземец: остров — это центр мира, а значит – он Рай! Потерянный Рай!

…Ночь прошла спокойно, и к полудню я вышел из хижины. Это был мой последний день на острове и я чувствовал что это правда. Вряд ли я вернусь когда-нибудь в этот рай. Ни к чему мне эти откровения и встречи.

На пляже было пусто. Никого, кроме меня. Обуреваемый тревожными предчувствиями я подошел к креслу Наместника. Так и есть, записка. Лист плотной бумаги, сложенный пополам и придавленный к сиденью узорчатой ракушкой.

Уехали. Я сел в не свое кресло.

«Простите, Роман Георгиевич. Мы не стали вас беспокоить прощанием. Неотложные дела вынуждают нас покинуть этот чудесный рай. Господин Наместник просит передать Вам свои искренние пожелания здоровья и радости. Шепну Вам на ушко, вы ему пришлись по нраву, а это случается крайне редко. Еще раз простите и до скорой встречи. Не забывайте, наша фирма всегда к Вашим услугам. Визитки не оставляю, для встречи достаточно вашего пожелания. Может быть вам жарко? Мой зонтик к Вашим услугам…»

Да. Кац угадал. Мне было жарко. И тут-же как только я подумал о тени, надо мной раскрылся знакомый мне черный зонтик. Мало того, рядом с креслом возник столик с ледяной текилой и прохладной водой. Текилу я пить не стал, а вот воду выпил залпом, с наслаждением. Надо же, какая забота и предусмотрительность. Спасибо, господин Кац.

«…рад что доставил Вам удовольствие.

И еще: не доверяйтесь женщине. Искренне Вам: М.Кац. Финансист Наместника.»

…Я бездумно провел под зонтиком остаток дня и весь вечер. Когда совсем стемнело, мне снова показалось, что за мной следят. И я не ошибся.

Ко мне вышла голая аборигенка, что-то лепетала, умоляла черными, как перезрелые оливы, глазами. Робко взяла за руку и звала в лес. Потом протянула мне зажатое в руке яблоко. Кажется, она хотела, чтобы я откусил от него. На блестящем боку яблока следы от прикуса. Возможно она хотела, но не решилась откусить кусочек и пожелала чтобы это сделал я. Будь что будет. И я вгрызся в сочный фрукт.

Потом мы пошли на берег. Там нашли худого темнокожего мужчину с бамбуковой дудочкой. Увидев нас, он страшно перепугался и хотел бежать. Но женщина удержала его и, поглядывая на меня, стала что-то говорить, гладила его руку, шептала, уговаривала. Мужчина выслушал ее и кивнул. Снова сел на песок и заиграл странную мелодию. Да ее и не было, мелодии. Бестолковый набор звуков. Так играют с дудочками маленькие дети: дуют в них усердно и без смысла.

Но женщине очень нравилась эта «музыка». Только кто он, музыкант? Неужели это и есть наш пращур Адам? Наверняка, это так и есть. Если есть Ева, то должен быть и Адам. Это – непреложная догма!

А Ева уселась, довольная, посередине, показала пальцами – два. Ткнула в меня, в Адама и потом в себя. Ей мало одного мужчины? Я невольно вспомнил Каца и его записку, особенно ее окончание. Ну и пусть! Катись все к дьяволу или Наместнику! Пускай рушится или созидается мир. Но без меня. Мне хорошо с этими ребятами в бусах из раковин, и точка! Будет так, как будет. Все равно отвечать за все самому. Тем более это последний вечер и последняя ночь на Хаан Рине.

Мы сидели. Ева ела яблоко и передавала его нам. Затем она отдалась нам обоим прямо на берегу моря. После лежала на теплом песке, поглаживая бока и бедра, совершенно счастливая и умиротворенная. Она лишена греха и знает только счастье: сладкое, как съеденное нами яблоко.

А дальше будет то, что будет.

  • 177
  • 0
  • Наверх