Цветы и heavy metal

Дед любил внучку. Внучка любила деда. Но она давно выросла и все реже приезжала к нему за город. Вчера она прикатила на навороченном мотоцикле, которого держал за никелированные рога рослый парень. Весь в черной, с заклепками, коже, он снял шлем, мотнул гривой, тоже, черных  волос. Внучка чмокнула его в небритую щеку. Парень рванул чудище за рога, оно взвыло, крутанулось на месте и умчалось, оставив вонькие выхлопы дыма и шум в ушах деда.
— Друг? — кивнул, в сторону затихавшего гула, дед.
— А то! Не одобряешь?
— Не знаю! — внешне равнодушно ответил дед: — Кто он у тебя, рокер?
— Бери выше, деда! Он металл долбит!
— Металлист, значит. Ну-ну! — обронил «подкованный» на сленг дед и пошел накрывать на стол.
**********
— Хочешь послушать? — спросила вечером внучка, протягивая деду наушники от плеера.
Дед недоверчиво хмыкнул, но взял. Прижал к уху, вслушался, но ненадолго.
— Мда-а! — протянул он: — И это все, что он может?
— Все! — резанула внучка: — А что не так?
— Все не так! Всю жизнь на сцене скакать, патлами трясти? А как же семья, дети? Работа, жизнь?
— Все будет, деда! И семья и дети! И рок! — смеялась внучка.
*********
Спал дед плохо, переживал, много курил, ходил по двору, по усаженной распустившимися цветами дорожке. Смотрел как над нею кружат мотыльки: жужжат, садятся на цветы, но все равно, мало им, поднимаются вверх и летят к лампочке у крыльца. Бьются о горячее стекло, падают и снова взлетают. Если успеют: на земле в кругу света шуршал ежик, хрустел зубками, поедая подбитых ударом глупости упрямцев.
**********
— Когда уезжаешь? — спросил он внучку после ужина.
— Не знаю! Когда Егор приедет, так и уедем.
— А когда он приедет?
— Когда захочет.
— И ты вот так, прыгнешь к нему…с ходу?
— Так и прыгну! — подтвердила внучка.
— А где же гордость, ты ж женщина? — вспылил от обиды за внучку дед.
— А если это любовь? — внучка смотрела серьезно, упрямо.
— Любовь! Любовь на хлеб намазывают. И на душу, не не металл…

— Эх, деда! Запущено все у тебя! Егор, больше, чем музыка, в это железо вкладывает. Знаешь, сколько у него поклонников?
Дед молчал, втискивал в двухлитровую банку свежесрезанный букет ароматных цветов, с капельками воды на лепестках. Внучка пригляделась к нему, прищурила глазки.

— Дед, а ты зачем с цветами возишься? Сколько времени, сколько земли под ними! Что с них толку? Взял бы, и баклажанами клумбы засадил. Я баклажаны люблю…
— Скажешь тоже! — возмутился дед, бережно расправляя резные листья папоротника: — Это ж для сердца, люди любуются. Красота!

— Эх, деда-деда! Точно, цветы любишь, а простого не понимаешь!

Пожалела деда как соболезнование выразила, сорвала с гвоздичка полотенце и пошла в душ под липой, как раз в цвету. Стройная, тонкая, гибкая как стальной пруток. Возле яркой клумбы тормознула и громко запела; — Ой, мороз-мороз, не морозь меня…
Не вытерпела, кольнула деда. Стрельнула глазками и скрылась за дверкой кабинки душа.
— Мда-а…Дела! — хмыкнул дед.
**********
Теплую ночь разорвал рев железного чудища. Дед слышал как хлопнула створка оконной рамы. Через пять минут в спальню на цыпочках вошла внучка с рюкзачком.
— Деда! Не спишь?
Не дождавшись ответа, тихонько подошла к кровати, нагнулась, свежая, радостная, как роза под дождем, прижалась к дедушкиной щеке губками, носиком.
— Не сердись, деда! Я скоро приеду.
И убежала. Снова взревело чудище, мазнуло светом по окнам и умчалось в темноту.
*********
Утром дед полил цветы и долго смотрел на них. Совсем другими, не такими как вчера, глазами. И улыбался…

Русская Правда

Как легко обмануть тех, кто верит,
В клевету из истрепанных фраз,
Предав память страны, не проверив
Достоверность и стоимость страз.
Я не верю, что память ослепнет,
Я не верю, что память уйдет,
Мы с годами становимся крепче,
Наша правда вовек не умрет.
Правдой держатся русские люди,
Правду крепко рубили в венцы,
С ней крепили надежные срубы,
А случалось, их жгли подлецы.
И тогда поднималась Россия,
Пусть не сразу, но поняв разбой,
Била в грудь и нещадно ломила
Кто незваным пришел на постой.
Эта Правда в любви и терпеньях,
Правда в милости к битым врагам,
Правда в хлебе и в глаз отраженьях:
— Я друзей никогда не предам»
Так бывало веками и будет
Пока Русская Правда жива,
И от нас никогда не убудет
Пока Память России цела…

Земляне

Мы все на планете Земля земляки,

Белые, желтые, черные,

Но дружно колотим на кухнях горшки

За истины спорные, вздорные.

Ломая природу хотим доказать

Свое первородство и силу,

Мы только берем, не хотим отдавать,

И гоним планету в могилу.

Ломая людей — мы ломаем себя,

Калечим убожеством совесть,

Богатство и бедность враги, не родня,

Меж ними бездонная пропасть.

Но каждая жизнь, это тонкий росток,

Он тянется нежный и гибкий,

И с Солнцем вливается в новый виток

Планеты…  Святой и невинной.

Женщина необыкновенной красоты.

Ⅰ.

   Трогательная и печальная история. Она всплыла из прошлого совершенно случайно, когда, перебирая старые семейные документы, я обнаружил плотный конверт из серой бумаги. Любопытно было то, что написанный убористым почерком адрес с именем получателя не являлся квартирным, а направлял послание с интригующей припиской «лично в руки его высокоблагородию, надворному советнику Карцеву А.П.», на место службы, в Департамент гражданских и духовных дел. А ниже, вполне разборчивый, сиреневого цвета, оттиск факсимиле: «Барков Иван Дмитриевич» и дата: 5 марта 1896 года.

Конверт не был разрезан, это означало, что адресат либо не прочел письмо и вернул его моему пращуру, либо тот не отправил его и для чего-то сохранил. Я не видел для себя причин не позволяющих просмотреть хранившиеся в конверте записи, так как, во первых – прошло больше века,  и вряд ли, текст повлияет на наши дни. И еще — Барков И.Д. действительно, был моим предком: отец моей бабушки по линии матери. Я хорошо помнил эту старушку и ее же слова о том, что моя мама унаследовала изумительную красоту своей прабабушки Варвары Андреевны, по мужу Барковой: женщины ослепительно красивой и глубоко несчастной. Почему она так охарактеризовала свою мать, я не знаю, не спрашивал, так как был тогда совсем ребенком.

Воспоминания ненадолго оторвали меня от задуманного и я, все – же, несколько поколебавшись, надорвал конверт и вынул исписанные чернилами листы. Удивительно, но старое письмо захватило меня, буквально, с первых своих строк. И я заранее приношу читателю свои извинения за излишнюю эмоциональность, которая внесла в эту неполную историю уместные, на мой взгляд, дополнения…

Ⅱ.

«Здравствуйте, мой драгоценный Александр Петрович. Вот уже месяц, как я нахожусь в Карловых Варах на лечении целебными водами. Виды здесь,  несмотря на зимнее время, совсем неплохие, тепло. Даже удивительно думать о том, что у нас в Москве лежат снега и, возможно, трещат морозы. Наш быт наладился сравнительно легко: мы, с Варварой Андреевной, довольно скоро сняли по сходной цене квартиру, с гостиной и даже рабочим кабинетом, находясь в котором я пишу к вам. Не хорошо одно, на водах много русских и меня это несколько утомляет. Вы ведь знаете В.А. Она, хотя в связи с моей болезнью и стала несколько замкнутой, но довольно быстро обросла новыми знакомыми и снова начались неизбежные визиты вежливости и домашние приемы. Хотя, это идет даже на пользу: вечера здесь скучные, длинные, и необязательное общение заполняет время, отвлекая меня от забот о своем здоровье, которое, возможно улучшается, (шепну Вам по секрету: оставляет желать лучшего, желудочные приступы продолжаются, но мне много легче)

Не буду утомлять Вас пересудами о своих невзгодах, поскольку отношусь к ним довольно ровно, насколько это возможно в неполные шестьдесят лет. Больше угнетает вероятная необходимость моей отставки от службы. Вы, как никто другой, знаете, каково было мне достигнуть места и положения в обществе. Но жизнь вносит свои коррективы и ее совсем не интересуют наши планы, особенно, далеко идущие. Я бодр, в меру энергичен и не падаю духом. Огромную поддержку ощущаю от В.А, и ежедневно благодарю судьбу за посланное мне счастье в облике моего несравненного и нежного ангела. В.А. наверняка пожелала бы отметиться в моем письме к вам, (вы ведь знаете, как она доброжелательна к Вам и вашему семейству), когда бы знала, что я пишу. Но в том и дело, что я делаю это тайком от нее. Дело, которое мне некому доверить кроме Вас, настолько странно и непонятно, что я решительно отказываюсь в понимании, и главное, в цели, происходящего со мной.

Мой друг! Порой мне кажется, что я нахожусь на грани  сумасшествия. Я скрываю свои переживания даже от В.А, тем более что все странности, зародившиеся в моем воспаленном сознании, каким-то образом связаны с ней. Вернее, с нами обоими. Но как это может быть? Но не стану Вас томить, перейду к делу.

Представьте, примерно за месяц до нашего отъезда на воды, ночью, когда я страдал от желудочного приступа, мне привиделась нелепая история. Будто бы я нахожусь в возрасте, примерно, лет, немногим более сорока и женат на очень миловидной женщине, удивительно схожей с В.А. И более того, твердо знаю, что у нас с ней двое, уже вполне взрослых, сыновей. Мы живем в приличной квартире с добротной и изящной обстановкой, принимаем гостей, устраиваем ужины. Стало быть, я имею неплохой статус и доходы. Но кто я, и чем живу, во сне мне не открылось. Еще, знаю одно: я страстно влюблен в свою жену и верю, что она отвечает мне взаимностью.

Но я был счастлив в этой уверенности недолго, до одного рокового вечера. Ясно помню, у нас на ужине было с десяток гостей. И среди них некий важный сановник, крупный, видный мужчина. Этакий, знаете ли, седоватый, породистый что ли. С нерусским именем, я даже запомнил – Эрнст Гербертович Г***. Полную фамилию не привожу, в дальнейшем вы поймете почему. Рядом с ним его жена Элен. Особа милая на вид, но не очень приятная: невысокая, сильно располневшая женщина с весьма властными манерами, твердым взглядом и высокой прической с глупыми кудельками на висках. Намотавши при этом на шею и обширное декольте, наверное, полную версту жемчугов.

За ужином она с трудом скрывала свою досаду, так как, вероятно по ее мнению, ее муж слишком открыто любезничал с моей женой, впрочем, ни в чем не переходя границ, дозволенных обычным этикетом и вежливостью. Признаюсь, замечал это и я, но не придавал большого значения, встречаясь иногда с робким и слегка виновным взглядом жены, указывающим мне на то, что она всего лишь хозяйка и не ее вина, что слегка подвыпивший гость восхищен гостеприимством и ее отменной красотой.

Вероятно, перед ужином у меня выдался сложный день. Я чувствовал себя утомленным. Рано распрощавшись с гостями, извинился, сослался на недомогание и удалился к себе. Хотя, если признаться честно – ушел в спальную комнату и быстро уснул.

Проснулся через время. Жены еще не было и я, накинув на ночную рубаху халат, вышел к гостиной. Там было тихо, стало быть, вечер закончился и все разъехались. Толкнул дверь. То, что я увидел, невозможно передать словами! Ах, Александр Петрович, верный мой друг! Возможно, вы поймете меня, хотя я пересказываю Вам невероятную фантасмагорию, не имеющую никакого отношения к реальной жизни. Но если б это было так просто, то я давно забыл бы эту чушь.

Свечи уже угасали. Посреди комнаты стоял господин Г***, а в его объятиях бессильно поникла моя горячо любимая жена. Он страстно целовал ее лицо, шею, плечо. А она…Она даже не делала попытки вырваться, освободиться из этих объятий. Хотя, откинув назад прелестную головку, упиралась руками в его грудь. Но слишком слабо и безвольно…

Мой друг, я был уничтожен! Говорить Вам о своих чувствах нет смысла, их может оценить только глубоко любящий, и также глубоко обманутый, человек. Но несмотря на помутнение разума, я справился с собой: я не мог оскорбить любимую женщину, бесцеремонно ворвавшись в ее сокровенную тайну. Тихо притворил дверь и ушел. Лег на кровать и закрыл глаза, а в них стояла ужасная картина обрушения моей жизни, которая, вероятно имеет продолжение в опустевшей зале. Или – в другой комнате…

Но в этом я ошибся. Жена пришла довольно скоро. Тихо окликнула меня. Не дождавшись ответа, сняла платье, переоделась ко сну и прилегла. Я чувствовал, как она долго и внимательно смотрела на меня, наверное, целую мучительную вечность. Затем прижалась ко мне и скоро уснула. Я слышал дыхание, и внезапно, с ужасом понял, что ненавижу его, как и эту лживую женщину, в одно мгновение сменившую маску похоти на личину невинности.

Прошла ужасная ночь!  Поутру я был необычайно холоден и вежлив в обращении с женой. Не приехал к обеду. Был показно молчалив за ужином, и, едва он закончился, заперся в кабинете. Ходил из угла в угол, вынашивал планы мщения, вспоминая робкий, непонимающий, и в тоже время виновный взгляд жены за ужином. Она что-то заподозрила, но не могла понять что, тем более, открыться мне во вчерашнем. Несомненно, она мучилась не менее меня, на глазах ее появились слезинки и дрожащие губы сжимались в несмелой улыбке, теряющейся в бесплодных надеждах на лучшее.

Но мне не было ее жаль, и не стало дела до ее переживаний. Так продолжалось три дня. Жена измучилась, похудела и осунулась от моей нелюбви и холодности. Но странное дело, стала еще прекраснее и желаннее для меня. Мне хотелось схватить ее, сжать в объятиях, целовать заплаканные глаза, ломать руками это безвольно податливое тело, делать ей больно и…и — наслаждаться этой болью…  Потому что только она могла утолить мое безумие, вызванное любовью и предательством!

Более того! Я, с ужасом понял, что и сам наслаждаюсь своими страданиями. Невыносимые душевные муки терзают меня, одновременно неся сладострастное утоление воспаленному тщеславию и торжеству порока над девственностью. Боже мой! Как я низко пал, превращаясь в истинное  животное, по ошибке наделенного разумом, воображением, сжигающего на огне мазохизма свои страсти.

Но я понял это потом, когда все закончилось. А тогда я совершил непростительную вещь: не смог открыто объясниться с той, которая была смыслом моей жизни. И как хорошо, мой друг, что это был всего лишь страшный сон! Ты не осуждай меня, Александр Петрович. Не забывай, что я был сильно болен, едва не при смерти.

Все закончилось еще мерзостнее, чем можно предположить. Я совершил очередное предательство. Уведомив господина Г*** о своем визите, я обманом увлек с собою в его дом жену. Бедняжка! Она ничего не подозревала. Но я приметил, как по ее утомленному лицу прошла тень недовольства и, даже озлобленности, так не свойственной ей, когда она услышала имя вельможи. И слабо запротестовала, пытаясь избежать визита. Но я был неумолим и жесток в своем праведном мщении.

…Нас приняла мадам Элен, довольно холодно и  неприветливо. Но меня это не смущало. Я оживленно вел с хозяйкой пустую болтовню, пугая этим порывом веселья приникшую и бледную как мел жену. Но во мне все торжествовало, час расплаты подступал вместе со звуками уверенных шагов хозяина дома из соседней комнаты.

Господин Г*** вошел в гостиную, радушно раскинув ко мне объятия на правах давнего знакомого. И внезапно остановился, вздрогнул, увидев на креслах ту, на кого посягнул в моей жизни. Они замерли, встретившись нечаянными взглядами. Бедный вельможа, как он сразу постарел! И как, это ничтожество, с напомаженными усами и бородкой «а ля Николь», могло увлечь мою жену?

Я не стал тянуть с тягостным решением. Насладившись их замешательством, даже не поднимаясь с кресла, хладнокровно объявил мадам Элен об открывшейся связи между ее мужем и моей женой. Высокопарно заявил о том, что не требую удовлетворения чести, так как, считаю это требование ниже своего достоинства, и только тогда, церемонно раскланялся с ненавистным мне вельможей, уведомив всех о непреклонном решении расторгнуть свой брак с падшей женщиной.

Я вышел, не подав руки несчастной жене, оставив ее в полном отчаянии в чужой гостиной. Прошел в экипаж. Да, мой друг, у меня был собственный экипаж и кучер. Через время вышли они: жена была бела как снег. Вряд ли она смогла бы идти сама, если б не ее соблазнитель. Жалкий, растерянный, он суетился возле нее, подсаживал на сидение и лепетал о прощении. Умолял меня не осуждать ни в чем не виновную женщину. Жена, как показалось мне, была на грани обморока. Но я был выше этого страдания, замкнувшись в своей праведности.

…По утру, выйдя из кабинета где провел ночь, я застал жену в гостиной, совершенно измученной и бессильной. По обгоревшим свечам понял, она не ложилась. Она не посмотрела на меня, но в ее молчании было столько боли, нежности и упрека, что у любого другого, наверняка разорвалось бы сердце. Но только не у меня.

Глупец! Нужно было упасть к ее коленям, целовать руку и просить прощения за все не свершенные ею проступки: я поверил в ее невиновность, но не мог отступить от мщения. Я невыносимо мучился о ней, но больше сострадал к себе. Почему так вышло?

Но не стану забегать вперед: оказалось, что и этому есть свое объяснение.

На другой день господин Г*** приехал ко мне на службу в Департамент. Я принял его. Он долго и болезненно объяснял мне, что виновен в происшедшем только сам и более никто. Повинился во внезапно вспыхнувшем чувстве к моей жене, которое осталось без ответа и всякой надежды на продолжение с ее стороны. В тот роковой вечер все произошло случайно: он, уже уходя, застал мою жену врасплох, не сдержался и воспользовался ее минутной растерянностью, вопреки ее желаниям, приняв ее вежливость за ответное чувство.

Я выслушал эти извинения и холодно распрощался с ним. В этот же день съехал с нашей квартиры, с твердым намерением больше никогда не встречаться с той, которая принесла мне, как я верил, столько страданий. Совершенно не понимая, что я сам, неосознанно искал и желал этих мук. Мне хотелось быть жертвой, чтобы унизить и отомстить жене за нечто, которое я не знаю, но оно — несомненно было, или должно было быть.

Помнится мне, в дело вмешались наши дети, жившие к тому времени самостоятельно. Но я не пошел на примирение. Далее, снова были попытки, но странно, я понимал — что меня уже нет. Совсем! Лишь гораздо позднее я понял – я умер, оставив жену не выслушанной, и лишенной прощения за то, в чем она реально не виновна. Разве это не ужасно, Александр Петрович? И еще раз повторюсь: какое счастье, что эта драма всего лишь дурной сон!

Но на этом мои беды не закончились. Напротив, душевная ситуация обострилась и вызвала усиление болезни, так как видение прочно засело в моей памяти. Представь, мне стало казаться, что я знаю этого вельможу, или, даже встречался с ним в реальной жизни. Более того, я украдкой выпытывал у В.А, делая намеки на эпизоды из моего сна. Но она не понимала меня и не знала, о ком я говорю. И вдруг, находясь в доме одного нашего с тобой общего знакомого, я увидел в гостиной портрет того самого Г***, написанный примерно в середине века. Более того, рядом с ним была пухлая полная женщина с высокой прической, в буклях и жемчугах. Я узнал их: это были они!  Виновник и свидетельница моей драмы! Как? Почему? Откуда? Как они пересеклись с моей жизнью, когда нас разделила ничем не связанная жизнь, с разницей почти в пятьдесят лет уходя назад? Судя по времени, нас с несчастной женой еще не было на свете, когда эти люди вошли в полный возраст.

Конечно, я навел справки, и к ужасу все подтвердилось: это был он! Мне даже рассказали веселую историю, как старый ловелас попал в неприятное дело из-за любовных пристрастий, пытаясь соблазнить чужую красавицу жену. Соблазнения не вышло. Но ревнивец муж вынес свои домыслы до его жены мадам Элен, и это едва не стоило вельможе карьеры. Тем более, что ревнивец внезапно умер от сердечного приступа и вдова, считая себя виновной в его смерти, удалилась от света. Но свет осудил их всех, пожалел несчастного мужа и все забыл, а вдова, ненадолго пережив супруга, проводила время в покаянии и страданиях.

Представляешь, Александр, мое состояние, когда все это прояснилось? Мало того что я нашел подтверждение моему видению, так я, ты наверное уже догадался, сам был участником этой драмы: и не только я. Моей несчастной мифической женой была В.А, только слегка в измененном обличии и в другом времени.

Мистика? Совпадения? Ты знаешь мои взгляды, помнишь, как мы с тобой обсуждали мысли Л.Толстого. Как зачитывались запретным письмом Белинского к Гоголю, соглашаясь к каждым его словом. Мы далеки от религии и мистики, но вынуждены мирится с этим, являясь заложниками государственного мышления, будучи немаловажными сановниками. Но то, с чем я столкнулся, не поддается осмыслению с точки зрения материализма и нигилизма.

Чуть выше я писал о чувстве мщения жене, испытанным мною в злосчастном сне. За что и когда, эта безгрешная женщина могла довести меня до этой черты? И тут я вспомнил: буквально за неделю до этого страшного видения, ко мне приходило еще одно. Страстная влюбленность в девушку, которая ответила мне взаимностью, но изменив свое намерение соединить наши судьбы, внезапно ушла к другому. Но потом, через годы, поняла, что ошиблась и горько сожалела  о том, что по ее вине мы оба прожили пустую жизнь, заполнив ее страданием о не случившемся. Во время случайной встречи просила меня о прощении, говорила,  что молит бога о возможности исправления своей ошибки если не в этой, то в другой жизни. Как я понимал ее тогда, так как желал того же, но обида была слишком велика и свежа, хотя между расставанием пролегла уже прожитая жизнь.

И я понял, в обоих случаях была одна и та же женщина —  Варвара Андреевна! П

В первом видении мы с ней встретились,  но она предала наше чувство. А через время, представляете, бог внял ее мольбе, и судьба повторно давала нам шанс все исправить. Но мы снова, оба сорвались в пучину беды, и опять, как бы по вине В.А, попавшей в сети соблазнителя и частично моей. И вот, уже в наши дни, нам выпал третий случай, который мы уже не упустили, но в который вмешалась моя болезнь. Но что-то осталось в моей памяти, наверное, сильная обида за оба случая, и поэтому, я не осознанно искал причины для мщения. И они нашлись, потому как, тот, кто ищет, непременно найдет искомое. Боже, как все глупо и страшно!

Болезнь обострила чувства и в преддверии непоправимого открыла мне многое. Наверное, для того, чтобы, проживая последние дни, я смог оценить и понять всю высоту любви и глубину падения человека лишившегося ее, пойдя в поводу обстоятельств и бессмысленной гордости уязвленного самолюбия.

Нет, мой друг! Я решительно схожу с ума и Карловы воды дурно повлияли на мой мозг. Потому что, это невозможно…Но это так. И мне страшно от таких откровений провидения, потому что за ними скрыто нечто сокровенное, которое таится в наших душах.

Что ж, пора заканчивать мое… Даже не знаю, как это назвать. Но ты все понимаешь. Прощай, Александр Петрович! Как хочется домой! У нас мороз, снег, масленица. Помнишь, как мы бывали у Елисеева, сиживали под балычок с одной, другой, рюмочкой холодненькой. Но доктора говорят, что мне этого уже нельзя. А жаль, очень жаль.

P/S.  Думаю, что от всей этой фантасмагории есть одна польза. Я непременно приложу все усилия, чтобы поправиться. Ведь если поверить в случившееся, то имею ли я право, снова, сделать бесценную Варвару Андреевну, несчастной? Она имеет право на выстраданное счастье…

Карловы Вары. 5 марта 1896 г.»

Ⅲ.

Иван Дмитриевич вложил письмо в конверт, долго и задумчиво вертел его в руках и со вздохом отложил к бумагам. Вышел в столовую, где за накрытым к обеду столом ожидала Варвара Андреевна.

В душе Баркова что-то вздрогнуло, поднялось под сердцем бурной волной. Он быстрыми шагами подошел к жене, встал перед нею на колени, взял оголенную до локтя руку и страстно припал к ней горячими губами.

— Что с тобой, дружок? – испуганно встрепенулась Варвара Андреевна, пытаясь отнять руку: — Тебе плохо?

— Нет, Варенька! Напротив! Так хорошо, как еще не было!

— Но ты плачешь! Зачем?

— Не знаю! Прости меня…За все!

— Иван Дмитрич! Ты меня пугаешь! Поднимайся!

Иван Дмитриевич поднялся, вытер лицо салфеткой и сел за стол. Вяло прожевывая невкусную кашу, внезапно спросил.

— Тебе не кажется, Варвара Андреевна, что мы с тобой встретились не зря, не по случайности? Иногда мне кажется, что я знаю тебя много больше, чем мы живем.

— Бог с тобой, Ваня! Ты меня совсем смущаешь! – отмахнулась жена и убежденно добавила: — Конечно, не случайно. Так было велено…

— Кем?

— Судьбой и Богом!

— Наверное, ты права! А у тебя не было чувства вины предо мной, перед жизнью, перед собой самой? Понимаешь, такого наития, что когда-то были совершены ошибки, глупости, за которые приходится расплачиваться страданиями. А ты ничего не знаешь и не помнишь об этом. Но оно живет в тебе, где-то внутри, не дает покоя. Разъедает душу не объяснимыми сомнениями и становится плохо, потому что не знаешь, в чем ты виноват, и в чем нужно оправдаться.

— Каждый судит жизнь по своему, Ванечка! Хватит пустых разговоров, нам скоро выходить на прогулку.

Иван Дмитриевич понял, жена уклонилась от прямого ответа. И с удивлением заметил, как в глубине ее глаз мелькнула искра испуга, словно он нечаянно разбудил своим вопросом ее скрытые от всех догадки или убеждения.

Ⅳ.

Вот и вся история, которую мне удалось узнать из старого письма. Возможно, Иван Андреевич так и не отправил его, опасаясь, что адресат неправильно поймет немыслимые откровения больного человека.

От себя добавлю немного: смог излечиться прадед, или нет, но они прожили долгую жизнь. Барков скончался за два года до Октябрьской революции на руках своей жены. И мне думается, что он был счастлив в этом. Прекрасный эпилог жизни, достойный зависти и уважения, как занавес над большим, выстраданным чувством.

А Варвара Андреевна пережила мужа (я едва не оговорился – снова) на целые семь лет. Говорят, она была глубоко несчастна в своем одиночестве. Винила себя в том, что опять не смогла удержать мужа рядом с собой, не сумела принять его уход и не смирилась с этим. Мало кто понимал ее, особенно таинственное «опять». От этого она стала сварливой и вредной старухой, совсем запутавшейся в жизни и памяти. Может быть поэтому, моя бабушка говорила о ней: «женщина необыкновенной красоты, но глубоко несчастная».

Но мне, почему-то, думается другое.

Венки славян


Еще немного и дубравы
В ленивом сумраке ночном,
На диво чудны величавы
Уснут покойно крепким сном.
Застынут трепетные кроны
Шатром узорчатых теней
Над томной негой перезвонов
От корня льющихся ключей
И только филин, дух мятежный
Хранитель мудрости седой,
Бессменный страж ночи пустой,
Зловеще, тихо и неспешно,
Слетит в лесную глухомань
Проведать призрачный туман.


В тот вечер, в роще, внук богов
Должно быть, сын, лесным древлянам,
Веселый парень, юн, здоров,
Смотрел, как плыл закат румяный.
Кресал огонь, с ним славил Свет,
Костер священный им в ответ
Игривый, жгучий, чуть капризно,
Искрой подался золотисто,
К звезде в бесплотной вышине,
Но не достал и затаился,
Ворчал, клубился и сердился,
Вздыхал и жаловался тьме
Что мало сил… взлетел втуне
К давно не гОщеной родне…


Древлянин сильными руками
Ломал ржануху на куски,
Он жить любил, но не с долгами,
Платил ответно, по-людски,
На случай, чур, не до прорухи
Подсохший ломоть с квасным духом,
Размял на крошки в бересту
И снес с поклонами к лужку.
Смутил лукавством берегиню,
В ее венок из сладких снов
Он вплел угар от мак цветов,
Чтоб усыпить ее гордыню.
Чтоб в ночь, без ложного стыда,
К нему в объятия пришла.


Смеялся тихо юный плут
Язык огня ему понятен,
Ведь все что видит он вокруг
Не враг, а друг, приятель.
Во всем себя он узнавал
И жизнью жизни утверждал,
Тому учил веками Род
Суровый девственный народ.
Простые кровные слова:
Везде, как лента бересты,
Тропой вдоль омутов из тьмы,
Из века в век вилась она —
Его стожильная родня,
Что кровью вылилась в меня.


Огонь утих, наговорился,
Под сизым пеплом спит, укрылся,
Но рдеет жаром уголек,
Он с ночи Зорьке дал зарок:
Разбудит деву утром ранним,
Красу укроет в плащ багряный,
Прогонит страхи и туман
И проведет к Родным Богам.
Блеснет над рощами зарницей,
Пусть Лель, прильнув к ее устам,
Несет по вызревшим хлебам
Встречать с ночи в полях Ярицу,
Вплетая с нею в жгут венков,
Небесный цвет от васильков.


И жар любовный Зорьки к Лелю,
Живым цветком, испитым хмелем,
Как сок берез, струит в апрели
Под песни дивные свирелей.
Плетут обманчивые звуки
Венки свиданий и разлуки,
Венок на верность, смысл давнишен,
Совьет жена из спелых вишен.
И храбрым, павшим за свой Род,
В заслугу — кровь от алых маков,
И барвинок, бессмертья знаком,
Несут от щедрости природ:
Укажет дар пути к Смороде,
К мосту, при всем честном народе.


Венки – краса и жизнь Родов,
Весной, чуть пьяная природа,
Сплетеньем ржи и васильков,
Проводит зимние невзгоды.
Цветы плывут по тихой речке
Несут мечты в горящей свечке,
С венком ворожат на судьбу,
И он же спит на хладном лбу.
Украсив скорбью смертный час
Цветы, в огне прощальной тризны,
Скорбят с детьми родной Отчизны.
Но тот костер — давно погас:
И весть благая на века
Венец терновый принесла.


Она с трехличием сроднилась
В дубовых рощах угнездилась,
Срубив векОвые стволы
На монолитные кресты.
Венец, придя венкам на смену,
Всему и всем назначил цену:
«Одна крещеная душа –
Ценой в легавого щенка»
Клеймо, паленым словом – ВОР
Легло на тусклость рабских лиц,
Лампады светят у божниц
Скрепляя новый уговор:
«Отныне святость не в венках,
Она в замоленных грехах…»


Венец изысканности блюд,
Как символ — плоть своих кумиров,
(Его с молитвой подают)
Раздавши тлен на сувениры.
Взамен неслыханных мучений,
Оброка, голода, растлений,
Обещан рай…не на Земле,
А где-то… в странной пустоте.
Нектар небесных жар — цветов
Сольют в сосуд из мятой нови,
Плеснув в него остывшей крови,
Разбавив сладеньким вином:
Меды от девственных полян
Оставив в памяти дедам.


Какая скучная забота
В грехе рождаться, жить во грех,
В постах томиться и работать
Для после жизненных утех.
А ясной ночью шепчет бес:
Беги, спасайся в темный лес,
Зачем тебе печаль в глазах?
Венец терновый – тлен и страх!
Сухой, колючий, без цветов,
Испил он свет горячих лалов,
Смешав в одно неправых, правых,
Угрозой «праведных» судов:
Избылось время, где в Родах
Рядили боги жизнь…в венках.


Мы плохо помним эти дни,
Но Род живет доныне с нами,
Ворчит, и учит вить венки,
Горит высокими кострами.
Рука в руке, глаза смежив,
На миг дыханье затаив,
Взлетаем искрами над ним,
И вдруг — летим, летим, летим…
Летим, как голуби воркуем,
Испив ковшами мед любви,
Отпустим девичьи мечты
Ужалив губы поцелуем,
Измяв, средь росно пьяных трав,
Холщовый белый сарафан.


Ромашка – девичья краса,
Она к лицу распутной деве,
И грешность – жизни красота
Для тех, кто жив, и жить умеет.
Невинность — сладкая повинность,
И в чем тот грех, терять наивность
Отдав ее на суд родне
Стремленьем к счастью на Земле?
Ведь все, что предано реке
Венком сплела от Рода – дочь,
Наивно вверившись судьбе
В волшебно месячную ночь…

Заря. Пичуга свистнет и слетит
И утро луч позолотит…