18 июля 2019

Призрак на болоте.

Эпиграф: — Вот ведь как сильна любовь!
– сокрушался оставшийся один Зозуля:
— Видать не только в душе, но и еще
где-то, живет она в человеке! А может,
весь человек и есть – любовь?

…Из повести «Козак Зозуля и Степанка».

…Жан открыл глаза. Воспаленный взор выхватил заснеженное поле, поросшее высокой травой и высохшим рогозом. Опираясь на слабые руки он попытался приподняться: ладони погрузились в сырой снег, застывшее тело мгновенно отдалось во власть острой боли. Жан застонал, ощущая каждой клеткой своего измученного тела проникающий в него промозглый холод: крупная дрожь сотрясала его, но внезапно возникшая, неосознанная жажда к жизни снова и снова заставляла его подниматься и падать…

После нескольких безуспешных попыток он обессилено упал лицом в снег. Снег успокаивающе холодил его пылающий жаром лоб. «Как глупо! — подумал Жан, отдаваясь безразличному покою: — Неужели это конец моей жизни! Все мы, бравируя неизвестно перед кем, думаем о смерти, но не предполагаем, что она может прийти так скоро… Нет! Она не должна прийти ко мне вот так: легко, просто и нелепо! И так рано!»

Невероятным усилием ему удалось перевернуться на спину. Уже совсем стемнело, на его лицо медленно падали редкие снежинки. В глаза светил яркий месяц: безлико, холодно, безразлично. Жан прикрыл веки, пытаясь восстановить в памяти все то, что привело его к такому бедственному состоянию, но мысли, вероятно, тоже медленно растворялись в охватившем тело блаженном неведении и томительном ожидании. Он подумал что умирает, и это оказалось совсем не страшным, и даже легким, если бы только не тупая боль, которая не хотела оставлять его изувеченное тело…

…Сколько Жан пробыл в этом состоянии, он не знал. Память, услужливо оберегая его от дополнительных стрессов, перестала фиксировать время, но проклятая боль снова вспыхнула в груди и животе, заставила слабо шевельнуться и застонать. Вдалеке слышались приглушенные звуки похожие на лай собак. Месяц, сиял как и прежде, в его свете из темноты неба мерцающим серебром опускались на землю пушистые крупинки снега. «Боль! Значит, я еще жив! Собаки… Нет, это наверняка шумит ветер или галлюцинации…». Жан снова устало закрыл глаза.

Но шум приближался: все громче слышался сдержанный лай больших псов. Слабеющее тело Жана снова возжаждало жизни, во взоре затеплились огоньки надежды. Он с трудом лег на бок, оперся на локоть. Оказывается он лежал на возвышенности, яркий месячный свет позволял видеть далеко, словно это была не начинающаяся ночь, а вечерние сумерки. Прямо на него двигалось темное пятно, которое по мере приближения приобретало все более ясные и отчетливые очертания. Через несколько минут мимо Жана пробежало несколько крупных псов: собаки двигались большими прыжками, изредка с достоинством подавая голос тем, кто следовал за ними. Они быстрыми тенями скользнули мимо него, не обратив никакого внимания на лежавшего в сыром поле человека, словно не слышали и не чуяли его запаха и стона. Следом за ними скакала группа всадников: внезапно обострившиеся чувства Жана уловили глухие звуки топота копыт, позвякивание сбруи и жаркий храп рвущихся вперед коней. 
Жан приподнялся еще выше, и даже сумел махнуть им рукой. Сдавленное холодом горло издало слабый, похожий на стон, хрип…

…Первым, мимо него, обдавая запахом горячего пота и кожи седла, проскакал вороной конь. От его копыт брызнули комья сырой земли и снега. Укутанный в черный плащ всадник равнодушно бросил из-под широкополой шляпы мимолетный взгляд на Жана, и помчался дальше. Следом за ним проскакали еще двое. Жан мог поклясться, что всадники видели его: он даже встретился с тусклым и холодным взором их предводителя, но они не остановились, Жан был им не нужен. Потрясенный таким открытием он удрученно смотрел им в след. «Это конец! — подумалось ему, — Как жесток мир, и как ничтожна жизнь наполняющая его!»

К нему пришло горькое разочарование в собственной ненужности и ничтожности. Чувство бессилия захватывало в невидимый плен сознание, сильная дрожь сотрясала немеющие члены тела, но вдруг… К нему приближался еще один верховой, и Жан необъяснимым внутренним чувством понял – это женщина. Это действительно было так: на гнедом коне, одетая в широкий плащ из серебристого меха, скакала женщина. Он, даже сумел заметить видневшиеся из-под откинувшейся в сторону накидки острые кончики ее сапожек. И еще – глаза! Чем угодно, и перед кем угодно, Жан мог свидетельствовать в том, что он видел взгляд женщины, хотя на ее лицо опускалась кружевная вуаль. В нем промелькнуло любопытство, и Жану показалось, что женщина на миг придержала своего скакуна и даже сделала быстрое, направленное в его сторону движение, но это случилось только на миг, а может быть ничего и не было… Совсем ничего. Конь, роняя с удил желтую пену, стремительным прыжком рванулся вперед, вдогонку странной кавалькаде…

— Не заметили, — обреченно прошептал Жан, глядя вслед удаляющейся группе всадников, — но они видели меня, особенно женщина… И она очень красива… Но может быть эта дама была моя смерть, и я воочию заглянул ей в глаза? Боже, как же она тогда прекрасна!

Обессиленный Жан снова опрокинулся на спину. Во время поворота, ему почудилось, что рядом с ним, в грязном снегу что-то блеснуло. Скосив взгляд в сторону, увидел темный предмет, наполовину зарывшийся в снег и грязь. Протянув руку, Жан ухватил его за короткую кожаную петельку, подтянул к себе. Это была фляга: небольшая, но тяжелая. Отвинтил крышку, сосуд был чем-то наполнен. Жан, не задумываясь поднес флягу к сухим губам, глотнул. Ему было безразлично, что он сейчас пьет.

— Это не видение, — пробормотал он: — Я видел ее и она – видела меня…Я пью ее дар, и принимаю его каким бы он не был.

Он лежал и думал о том, что в тяжелый для него вечер только одно существо выразило сострадание к нему, и доказательством этого сочувствия являлся этот напиток. «В любом случае, смерть или жизнь – но прекрасная дама этот дар преподнесла мне. Только мне, Жану, и больше никому! Я с благодарностью принимаю его… А дальше, пусть рассудит судьба!» — думал он, умиротворенно взирая на падающие снежинки…

Через некоторое время он с удивлением почувствовал, что в его теле стали происходить разительные перемены: снова вернулся холод, но стала уходить изнурительная боль. Сознание прояснялось, и настойчиво требовало от него действий, свойственных здоровому, живому организму. Не веря самому себе, Жан уже более уверенно сделал еще один глоток, еще, и еще…

Прохладная, слегка горьковатая, но удивительно приятная на вкус влага заструилась по его застывшему от холода и боли телу. Живительными ручейками разливалась по крови, заставляя сердце биться все сильней и крепче. И, самое важное – уходила боль…

— Что это? – удивился он: — Что это за вино? Оно возвращает мне жизнь! Так я ошибся: прекрасная дама — не смерть…Но тогда кто она? Как она оказалась на этих болотах? И зачем она меня спасла?

Жан стал осторожно подниматься. Его слегка пошатывало, но он уверенно стоял на ногах. Тело холодила отсыревшая, изодранная одежда, но он не замерзал: чудодейственное вино согревало его.

Наполовину опустошенную флягу он бережно спрятал за пазуху своей куртки. Сейчас, она была для него самым ценным сокровищем, и он, не согласился бы расстаться с ней за все богатства мира, потому что в ней — была его жизнь.

— Где я? Но впрочем, все равно! Надо идти…

Он прошел несколько шагов в сторону проскакавших мимо всадников, и с удивлением обнаружил, что не видит никаких следов оставленных псами и лошадьми. Он неподвижно стоял, незряче вглядываясь в нетронутый снег, в непримятые травы и землю.

— Не может быть! – пробормотал Жан: — Их не было! Мне привиделось то, чего не было!

Он запустил руку за пазуху, ощупал обтянутую чем-то мягким флягу. Покачал головой и медленно побрел в ту сторону, откуда, по его предположению примчались призрачные всадники.

Шел довольно долго. Размышляя о случившемся, он не сразу заметил, что уже вышел на наезженную, присыпанную снегом дорогу. Жан зашагал более уверенно.
— Все потом! Сейчас нужно выйти на людей!

Дорога пошла на подъем. Под заросшим лесом холмом, Жан увидел большое строение, окруженное высокой оградой из покрытого скользким лишайником дикого камня. Подошел к воротам, взялся за тяжелое медное кольцо и постучал. Потянулись минуты томительного ожидания. За оградой захлебывались лютой яростью цепные псы.

— Пусть господа не сердятся на меня! Старый Жофруа уже спешит к вам! – послышался голос проснувшегося хозяина двора. 

Жан смотрел под ноги: сквозь широкую щель между землей и воротами к нему придвигалась полоса желтого света от лампы. За дверью кто-то остановился, скрипнула задвижка, и в воротах распахнулось небольшое окошко. Чуть поодаль от него Жан увидел широкое, поросшее золотистой щетиной лицо. Из-под ночного колпака внимательно смотрели выпуклые, близорукие глаза. Хозяин, хрипло дыша, вглядывался в Жана.

— Что желает ваша милость? Чем я могу вам услужить?

— Мне бы переждать ночь, отогреться у огня! – ответил Жан, и тут же, торопливо добавил: — Не более этого, уверяю вас, сударь!

— Вы один?

— Да, один!

— И как же вы, позвольте вас спросить, оказались у моих ворот, темной ночью и один? Без слуг, без сопровождения?

— Я не помню, — почти соврал Жан. Почти, потому что он действительно не помнил как оказался на болоте.

— Вас ограбили? – настойчиво продолжал расспрашивать хозяин, — Если это так, то вам нужно обратиться не ко мне, а к властям.

— Наверное нет, не ограбили! Я не помню!

— Так чем я могу вам помочь?

— Я уже говорил… Только мне нечем отплатить вам за гостеприимство!

— Я это уже понял! – толстяк хрипло дышал, поднял лампу повыше: — Но должен вас огорчить, сударь! Мой постоялый двор давно в запустении, я разорен! В доме царит холод, и в сырых углах пауки плетут паутину. Винный погреб пуст, как пуста рассохшаяся на солнце бочка. Давно не топленый камин разваливается на куски. 

— Что ж! – вздохнул Жан. Еще на подходе к дому он увидел тонкую струйку дыма, уютно тянувшуюся к небу из высокой трубы над прочной крышей из черепицы: — Тогда, прошу вас, укажите мне путь к городу.

— К Парижу? Вам в эту сторону! – толстяк кивнул головой в сторону дороги: — Всего через два лье вы дойдете до ближайшей таверны, что расположена в его пригороде! Но погодите: еще никто не говорил, что старый Жофруа не проявил сочувствие к попавшему в бедственное положение человеку. Из человеколюбия, я могу предложить вам кусок пирога и кружку воды. Обождите немного, сейчас я принесу…

Окошечко захлопнулось, послышались удаляющиеся шаги.
— Человеколюбие! – Жан проследил за утекающим в глубину двора светом. Он вспомнил безразличный взгляд черного всадника и усмехнулся: — Пожалуй, псы на болоте, поступили более человечно: они пробежали мимо, а могли разорвать… И, были бы, по своему правы…


Он развернулся и быстро зашагал в указанном направлении.

…Утром слабый снегопад сменился дождем. В сером тумане на неприглядных улочках маячили силуэты редких прохожих. Люди, зябко кутаясь в промокшие плащи, торопливо шагали по своим делам. Обычная для зимнего времени погода и Жан не обращал на это внимания. Он шел по узким, кривым улицам, приближаясь к своей квартире. По дороге ему показалось, что его кто-то окликнул по имени, но он только глубже натянул на голову пропитавшуюся водой и грязью шляпу и ускорил шаги.

В квартире было тихо и холодно. Возле закопченного камина лежала кучка хвороста, на хорошие дрова у Жана не хватало средств. Сбросив плащ, он высек огонь. Наблюдая, как пламя медленно охватывает сухие ветви, Жан уселся в старое кресло, вытянул ноги к теплу и крепко уснул.
Проснулся он поздно. На ратуше, отмеряя вторую половину дня, били часы. Огонь давно прогорел, но в комнатке, которую снимал Жан, еще сохранились остатки тепла. Он не торопился подниматься. Сидел с закрытыми глазами. В голове хаосом закружились обрывки воспоминаний о вчерашнем дне.

…Жан был старшим сыном обедневшего дворянского рода из Гаскони. Отец его, с успехом промотав фамильное достояние, вынужден был заняться земледелием на оставшемся в его владении куске земли, но это занятие оказалось малодоходным. Старый вояка, шевалье де Моро, половину жизни проведший в казармах гвардии и походах, плохо смыслил в хозяйстве и постепенно погружался в долги. Находя утешение в кружке доброго вина, размышляя о будущем своих четырех сыновей, он решительно отказал им в продолжении семейного занятия, карьеры военного, и пожелал видеть старшего сына в сане священника. Но его духовник, отец Жозеф, побеседовав с юношей, посоветовал отцу изменить свои планы. Священник мотивировал свое решение тем, что не смог обнаружить в юноше истоков истинной набожности, и будет лучше для всех, если мальчик станет изучать другие науки, к примеру – каноническое право. Шевалье благосклонно отнесся к дельному совету и вскоре Жан, отбыв в столицу, начал свое обучение Сорбонне.

Юноша рос крепким, любознательны человеком и были все основания полагать, что он, вероятно, сможет достичь на избранном поприще определенных успехов. Жан, практически целиком отдавался учебе, но жил замкнуто, отдельно от своих товарищей студентов. Причиной тому была бедность, порой граничащая с нищетой. Присылаемых отцом средств едва хватало на оплату и содержание крохотной комнатушки, находившейся в старом доме под самым чердаком. Свободное от учебы время юноша был вынужден тратить на заботу о своем пропитании: он устроился переписчиком деловых бумаг в конторе нотариуса. Заработок был скудный, и едва позволял ему сводить концы с концами.

Жан вспомнил, что последние монеты он истратил вчера, в трактире на набережной Сены. А тот вечер он возвращался домой. По дороге сильно промерз и решил зайти в трактир, чтобы выпить горячего вина. Расплатившись с трактирщиком, Жан, бережно держа вожделенную кружку, оглядывал полутемное помещение, переполненное по случаю непогоды праздным народом и гуляками. Высмотрев свободное место у стола, он осторожно двинулся через зал. Лавируя среди разгоряченных вином людей, он проходил мимо стола, у которого спиной к нему сидели молодые люди. Напротив них расположились веселые девицы, которые всегда были в этом трактире и одна из них, глянув на Жана, улыбнулась ему: лукаво и прельстительно. Один из сидевших за столом молодых повес, заметил это и резко повернулся к Жану. Юноша узнал его: это был сынок богатого мясника. Недовольный парень, медленно пережевывая кусок жирной ветчины, вперил в Жана тяжелый взгляд. Второй, также, развернулся в сторону студента. На его широком, раскрасневшемся от выпитого вина лице блуждала откровенно презрительная улыбка.

— Обнаглевший школяр! Ты решил, что можешь предложить моей Мадлен больше чем заплатил я? – процедил сквозь сальные губы мясник, и презрительно сплюнул под ноги студенту непрожеванный хрящик.

Товарищ его весело захохотал, тыча пальцем в застывшего Жана, он захлебывался от восторга, услышав слова своего товарища. Жан не был трусом: он с детства отличался немалой физической силой и отвагой, но сегодня решил пройти мимо подвыпивших богачей. Невнятно пробормотав несколько слов, он, бережно прижимая к себе драгоценную кружку с вином, шагнул дальше. И тут же упал, споткнувшись о вытянутую ногу мясника.

— Возьми и убирайся к дьяволу! Купи себе кислого вина у торговки, что стоит у моста! Тебе не место с добропорядочными людьми! – ухмыляющийся парень бросил в лужицу вина мелкую монету.

Дальше, произошло то, что должно было случиться. Оскорбленный Жан взметнулся с пола. Истошно закричала растрепанная девица, трактир загудел в предвкушении зрелища. С перевернутых столов покатились кувшины и тарелки, вокруг дерущихся столпились пьяные бретеры, готовые в любую секунду выхватить из ножен свои шпаги…
Далее, память Жана проснулась почти ночью, на болоте, в двух лье от Парижа.

Вероятно, избитого до полусмерти Жана, мясник и его дружок посчитали мертвым и сумели, вытащив из беснующегося в драке трактира, отвезти на далекий пустырь и оставили там. По тем временам, это являлось обычной практикой, и, как правило, власти не особенно озабочивались опознанием и расследованием дела пострадавшего. Париж, едва вышедший из революционного безумия конца 18 века, досыта вкусивший правой и неправой крови, равнодушно перемалывал неосторожные жертвы, присыпая их тонким слоем земли и забвения.

…Вспомнив все это, Жан вздрогнул. Резко поднявшись с кресла, подошел к маленькому, мутному зеркалу, внимательно разглядывая свое лицо.

— Странно! – пробормотал он: — Лежа на болоте, я считал, что на мне нет ни одного живого места! Да оно так и должно было быть: эти скоты не знают пощады. Но почему я не ощущаю боли? – Жан ощупал свое тело.

— Ни царапины! Хотя, в лучшем случае, я должен был бы провести в постели не менее двух-трех недель. Почему так?

Юноша перевел взгляд с зеркала на столик: на нем лежала обтянутая темно-голубым бархатом серебряная фляга с золотой крышкой. Жан взял ее в руки, вгляделся в колпачок.

— M.L.M – прочитал он, отчетливый, причудливо вычеканенный вензель.

Перед его мысленным взором, вновь возникла унылая болотистая равнина, мертвенно бледный свет месяца, тихо падающий снег. Мимо словно тени пробегают огромные псы: они, занятые своим делом не обращают внимания на умирающего Жана. Безлико – холодный, проникающий льдом в глубину души, взгляд первого всадника и она… Прекрасно холодна в своей недоступности и равнодушии, которое вдруг меняется на любопытство и фляга в талом снегу…

— Кто они? – подумал Жан.

Он стоял, держа в руках драгоценную флягу, и старался понять, разгадать смысл всего произошедшего прошлой ночью на болоте. То, что всадники промчались мимо него, Жана не удивляло. Всего лишь несколько лет назад, патриархальная Франция взорвалась, словно праздничный фейерверк над Версалем. Сбросивший с себя привычные нравственные и моральные устои, народ фантастически быстро привык к опьяняющему чувству вседозволенности и свободы, которое в первую очередь направилось в сторону своих господ и властелинов. С безумным фанатизмом, особо не вдаваясь в проповедуемые ему идеалы равенства и братства, народ Франции направил гигантские усилия на уничтожение всего того, что довлело над ним веками. Все смешалось в это время: революция разметала в стороны всё и всех! И случалось так, что поверх праведных идей, всплывали грязной пеной озлобленные, ни к чему не приспособленные существа, которые с гордостью примеряли на себя невиданное доселе звание – гражданин! Францию захлестнули кровь и террор.

Рушились древние склепы аббатства Сен–Дени, высохшие тела умерших королей бесцеремонно выбрасывались в мусорные ямы, словно это могло изменить ушедшую историю государства. Беснующаяся толпа, вчера еще благопристойных, почтенных буржуа и новоявленных граждан, устроила буйную вакханалию праздника возле эшафота, на котором застывала кровь, текущая из отрубленной головы их королевы – Марии Антуанетты…

— Что на этом фоне означает моя жизнь? – спрашивал себя Жан. Он обманывал, успокаивал сам себя, старался оправдать поступок незнакомцев, ведь с ними была – ОНА!: — Франция не успела отвыкнуть от гильотин и смерти! Еще бегают по ее полям одичавшие псы, привыкшие к человеческому мясу! Но, кто же эти люди? Судя по фляге, они очень богаты… А может они вовсе и не люди? Почему я не нашел их следов на снегу?

Духовник отца, в свое время, сделал правильные выводы в отношении мировоззрения сформировавшегося у Жана. Любопытный юноша не сумел погрузиться в религию, находя в ней немало несоответствий с реальной жизнью. Не воспринимал он серьезно и многие из суеверий, считая их проявление следствием косности ума. Также ровно относился и к мистицизму. Конечно, он с трепетом читал или слушал рассказы о потусторонних силах или существах, но считал, что это у него происходит не более чем из простого любопытства. Но вчера он сам столкнулся с чем-то непонятным, и в его душе зародились сомнения в правоте своих убеждений…

На ратуше снова пробили часы. Жан вздрогнул, освобождаясь от нахлынувших размышлений. Он вспомнил, что ничего не ел со вчерашнего дня, и у него неприятно засосало под ложечкой. В комнате из съестного ничего не было. Жан с надеждой обыскал карманы своего небогатого гардероба, хотя загодя знал что не найдет ни одного су.

Единственно ценной вещью в его жилище была подобранная им в снегу фляга. Жан даже приблизительно не мог определить ее стоимость, но полагал что она очень дорогая. Однако, честный юноша не мог и помыслить, чтобы отнести вещь в ломбард или заложить ростовщику – она ему не принадлежала. Правда, шевельнулась робкая мысль, что прекрасная дама обронила драгоценную флягу случайно, но он решительно прогнал все сомнения по этому поводу.

— Нет! Я ясно помню глаза дамы! Она спасла меня, я уверен в этом так же, как и в том, что на улице сейчас идет дождь…

При мысли о холодном дожде и предстоящей голодной ночи Жан погрустнел. Он машинально взболтнул флягу: в ней плеснулись остатки вина.

«Что же, выпью вина! Это лучше, чем провести остаток дня и ночь на голодный желудок! А владелицу фляги я обязательно найду и верну ей ее сокровище, вместе со своей признательностью за спасение!» — решил юноша, припадая губами к серебряному горлышку сосуда.

И снова, как и прошлой ночью, он явственно ощутил, как с каждым глотком в него буквально вливается сама жизнь.

«Нет, это не вино! – решил он: — Напиток не пьянит, правда, слегка дурманит голову…Не больше…Но сколько в нем энергии, я чувствую как во мне забурлила кровь…Что я пил?»

Жан сидел, разглядывая флягу. Его разум решительно отказывался давать хоть какие-то вразумительные пояснения обо всем происходящем с ним. Время шло. Прилив энергии сменился чувством насыщения и покоя. Юноша задремал…

Проснулся он, оттого, что услышал шаги на лестнице, ведущей к двери его комнаты. Жан прислушался: это не были грузные шаги хозяйки, вечно ворчливой старухи, поднимающейся по этой лестнице один раз в месяц, чтобы взять с постояльца плату за жилье. Не были эти шаги и служки, пронырливого мальчишки приносившего в комнату Жана воду для питья и умывания, а также, тощую вязанку хвороста. Тот, кто поднимался к комнате, несомненно, был молод и силен, поступь была легка и уверенна. Жан с нарастающим напряжением смотрел на дверь. Сердце его учащенно забилось. В непонятном предчувствии к горлу юноши подкатил комок…

Человек остановился, и Жан услышал его ровное дыхание. В дверь постучали, тихо, но требовательно. Жан судорожно сглотнул, по его телу пробежала ознобная дрожь. Он смотрел на дверь, не в силах ответить пожелавшему войти к нему посетителю. Дверь скрипнула и медленно отворилась. В проеме, Жан увидел женский силуэт, укутанный в широкий плащ серебристого меха. Над изящной, в цвет накидке, шапочкой, опускались кружева черной вуали со вшитыми в нее жемчугами. Женщина стояла неподвижно и ничего не говорила.

Жану показалось, что в наступившей тишине остановилось не только его сердце, но и само время. Он узнал ее! Это была ОНА!

— Это вы! – только и сумел выдавить из себя ошеломленный юноша. Он попытался подняться навстречу незнакомке, но занемевшие ноги не подчинились ему, он лишь слегка шевельнулся в направлении нечаянной гостьи. Его высокий лоб покрыла обильная испарина, глаза лихорадочно блестели.

Молчание затягивалось. Женщина прошла в комнату: остановившись напротив окна, она легким движением подняла вуаль, оправила аккуратно уложенные на висках локоны каштанового цвета волос. В маленьких мочках ушей блеснули изумрудные сережки. На Жана смотрели спокойные, цвета спелой вишни, глаза. На удлиненном, с тонким, правильным носом и четко очерченными губами лице, не дрогнул ни один мускул. Дама подняла тонкие, затянутые в бархат перчаток руки к застежке плаща, расстегнула ее и требовательно посмотрела на растерявшегося юношу.

Жан, оправившись от растерянности, поднялся и принял сброшенный ему на руки плащ. Он проклинал себя за минутную слабость, которую проявил при появлении незнакомки. Смущенный юноша покраснел до корней волос, оглядел комнату в поисках достойного места для одеяния гостьи, но не нашел ничего лучшего как оставить его в своих руках. Жестом указал сесть в оставленное им кресло: оно было единственным в его бедной комнате.

Женщина благосклонно кивнула, расправив платье из тонкого, темно синего бархата, села на предложенное ей место. Жан, как и прежде, молчал.

— У вас не горит камин! – первая заговорила гостья. Голос у нее соответствовал ее красоте: глубокий, мягкий, с легкой хрипотцой, присущей истинным француженкам.

— Я не успел заготовить дров! – смущенно ответил Жан.

— Конечно! У вас была очень бурная ночь!

— Мадам! – снова пролепетал Жан: — Я…

— Не нужно говорить, я все знаю! Меня зовут Марин Ле Пен. Близким друзьям я позволяю обращаться ко мне просто – Мари. Зовите и вы меня так, Жан.

— Вы знаете мое имя? – поразился юноша.

— Я знаю о вас гораздо больше, чем вы предполагаете. Мне не составило труда отыскать вас…

— Но кто вы? Вы спасли меня, когда я уже потерял надежду на холодном болоте. Вы приходите ко мне и называете меня своим другом. Мадам…

— Мари! Меня зовут Мари! Запомните это, иначе я обижусь на вас.

— Простите…Мари! – юноша оправлялся от растерянности и недоумения. Он бережно положил плащ на край своей кровати, и, спохватившись, кинулся к столику, схватил драгоценную флягу: — Вы, вероятно, пришли за своей вещью, которую случайно обронили на болоте! Она ваша! Клянусь, минуту назад я думал о том, что мне необходимо найти вас, и вернуть ее вам! Только…Только, она пуста, мадам…Простите, Мари…

— Вы верите в случайности? – глаза Мари лукаво блеснули.

— Не знаю! До вчерашнего дня – да!

— И что же изменилось со вчерашнего дня?

— Многое, Мари! Я поверил в судьбу, которая привела меня к вашему пути.

— Возможно, вы и правы! Но это была обычная, вечерняя верховая прогулка…

— Которая спасла мне жизнь! – подхватил Жан, прижав руки с флягой к груди, он заговорил горячее и убедительней: — Поверьте, Мари! Когда я сделал глоток из вашего дара, мне было решительно все равно, что в нем находится: жизнь или смерть. Я принял вас за прекрасное видение, несущее избавление, и неважно, куда бы оно меня привело.

Жан взволнованно рассказывал Мари о том, что он пережил и передумал на болоте. Девушка внимательно слушала его и лишь только тогда, когда Жан рассказал, как принял ее за ангела смерти, слегка улыбнулась. «Бедный мальчик!» — прошептала она.

Жан упал на колено, взял в свою руку ладонь Мари, и с благодарностью припал к ней губами. Девушка поворошила его густые, темные волосы. Юноша поднял на нее свой взор, заглянул в ее спокойные, внешне невозмутимые глаза, и внутри его разверзлась бездонная пропасть любви и признания. Мари, рассеяно, думая о чем-то своем, смотрела в угасший камин, не замечая полного страсти взгляда своего собеседника. Через время, она словно опомнившись, перевела взгляд на побледневшее лицо Жана, и тот понял, что он – погиб! Вся его прожитая жизнь, служила всего лишь прелюдией к этой, начавшейся так трагически, встрече. Он родился и жил только для того чтобы утонуть в омуте этих глаз.

— Мари! – потрясенно прошептал Жан.

Девушка, спокойно отвечала на пламенный взор юноши. Но в ее взгляде было столько мудрости и величия, что Жан невольно смутился, словно нашаливший сын перед своей строгой матерью. Еще когда она откинула вуаль, Жан отметил, что гостья очень юна, возможно, младше его самого, недавно перешагнувшего двадцатилетие. Но сейчас ему показалось, что их разделяет огромная жизненная или временная пропасть. Жан склонил голову, отдавая себя во власть этой странной, но ставшей столь желанной, девушке.

— Жан, Жан! – негромко проговорила Мари, отнимая руку от юноши: — Все не так просто, как хотелось бы! Возможно, когда вы узнаете то, что сокрыто от вас, вы измените свое мнение обо мне.

— Кто вы? – спросил Жан, поднимая голову.

— У вас и впрямь, не горит камин! – уклонилась от ответа Мари: — Дело не в тепле, а в уюте, который создает горящее пламя…Бесконечный трепет бликов огня завораживает.!

Она сделала легкое движение в сторону камина, и в нем вспыхнуло пламя. Огонь взметнулся в каменной клетке, заполняя ее своим светом и теплом. Жан изумленно попятился, сел на кровать.

— Кто вы? – в отчаянии спросил он: — Уверяю, от вас я приму любое, что вы скажете, лишь бы это было правдой!

Кресло, на котором сидела Мари, было повернуто к камину, и девушке было неловко обращаться к сидевшему в стороне собеседнику. Жан удивился, с какой легкостью, хрупкая на вид девушка, привстав, повернула под собой тяжелое, старинное кресло.

— А я, признаться, подумала, что после вчерашней ночи вы многому перестали удивляться! Вероятно, я ошиблась! – с наигранным весельем сказала Марин, но Жан отметил, что в ее голосе скользнули нотки плохо скрываемой горечи.

— Хорошо! – решилась девушка: — Я скажу вам правду, но ровно настолько, сколько могу рассказать, без ущерба для моих друзей…и для вас! – ее и без того бледное лицо, посветлело еще больше: — Я из тех, про кого вы говорите: «Они приходят по ночам!»

— Не верю! Этого не может быть! Вы поняли, что я полюбил вас, и решили обмануть меня, чтобы избавиться от моих притязаний. Вы ведь – здесь, передо мною!

— И я не обугливаюсь в смертных муках от лучей солнца! – горько усмехнулась Мари: — Не рассыпаюсь в прах при виде святого распятия, которое висит над вашей кроватью! Не бросаюсь на вас, накрывая своим плащом, со злобным шипением выпивая из вас жизнь… И …Я не химера с крыльями летучей мыши – а просто Мари! Вас это удивляет?

Жан молчал. Его сознание отказывалось воспринимать услышанное.

— Вот видите, я была права! Моя правда, слишком страшна для вас.

— Так вот почему я не увидел ваших следов на снегу…

— Да! Хотя под нами были обычные лошади, но Мессир, из осторожности, часто скрывает свои следы.

— Мессир? Это тот, первый, с холодным взглядом?

— Да! – кивнула Мари.

— Он как вы?

— Вам лучше не знать о нем! Я и так сказала слишком много!

— Но зачем? Зачем вы мне открылись?

— Наивный мальчик! – покачала головой Мари: — Ты так ничего и не понял!

— Неужели…Мари! – Жан, не веря в свою догадку, забыв обо всем, рванулся к девушке.

— Тс-с! – остановила его Мари: — Не спеши, мы еще не обо всем поговорили.
— Мари, умоляю вас!

— Не торопитесь! Выслушайте меня до конца, хладнокровно и спокойно! Иначе, мы расстанемся навсегда!

Жан встал на колени перед креслом. Девушка негромко продолжала говорить, перебирая тонкими пальцами пряди его волос.

— Я урожденная баронесса Ле Пен. В свое время это был очень знатный род. Произошло это давно, за два с четвертью века, до вашего рождении. Мое тело уже двести лет как должно лежать в фамильном склепе. Но я живу…Так вышло, благодаря Мессиру. Когда ни будь, я вам расскажу, как все случилось. Поверьте мне, Жан! Мы почти такие люди, как и вы, только немного другие. Холоднее, и в нас почти нет чувств, присущих обычному человеку.

— Но как вы живете? Вы ведь…

— Вы хотели сказать – мертвы? Не беспокойтесь, я не обиделась! Когда умирает тело, его оставляет душа! Но Мессир вернул мою душу в уже умершее тело. Мы живем благодаря напитку, чье чудодейственное влияние испытали вы. Его состав нашел Он, кого, мы считаем своим хозяином и товарищем, Мессир. Этот элексир, позволяет нашим телам сохранять силы и гибкость, питает наш мозг и нашу волю! Этого достаточно, чтобы иметь могущество, многократно превышающее возможности человека, но слишком мало, чтобы сравняться с самым ничтожным из людей. Я это поняла вчера, когда увидела вас там, на болоте.

— Мари, я не могу понять вас!

— Все сложное, как правило, очень просто, милый Жан! У меня холодный разум и холодное сердце. Чувствуете? – девушка прижала руку юноши к своей груди: — Оно почти мертво, бьется столь редко, ровно настолько, сколько требуется для того чтобы провести холодную кровь по моему телу. В нем нет места для ненависти, но нет места и для любви. И я подумала…

— Говорите, говорите, Мари!

— Я…Я … Вчера, впервые за все годы, у меня мелькнуло сожаление к вам, которое вдруг вызвало сострадание. Я не могу объяснить, почему именно вы пробудили во мне то, что должно быть утеряно навсегда! Чувства! Какие прекрасные и давно забытые, печальные слова! – взор Мари затуманился, она отрешенно смотрела в огонь очага.

— Мари! – в отчаянии вскричал Жан: — что я могу для вас сделать! Одно ваше слово, и я отдам вам все! Хотите, берите мое сердце, и знайте, в мире не будет счастливее меня…

— К чему такие жертвы? – грустно улыбнулась Мари: — Соединить два мертвых сердца в одно целое, живое, такое не под силу даже Мессиру…

— Но вы, о чем — то говорили! О чем?

— Пока не знаю! – девушка с сомнением покачала головой: — Но я вдруг подумала: что если, к моему сердцу добавить немного жизни человека, который полюбил меня? Немного, маленькую частицу…Может быть, это заставит мое сердце ожить, и забиться в счастье и тревоге… И, возможно – в любви…

— Ах, Мари!- укорил ее Жан, — Всего лишь маленькая частица жизни, чтобы дать возможность ощутить счастье любимому человеку? Как вы можете во мне сомневаться, в том, кто предлагает вам свою жизнь всю без остатка, целиком! Милая Мари! – юноша улыбнулся девушке, и уже более рассудительно добавил: — И не смейте спорить! Без вас, мое тело уже весь день терзали бы вороны! От такой сделки я только выигрываю, так как могу получить взамен любовь самой прекрасной девушки Франции.

Но Мари не улыбалась. Она думала, серьезно и напряженно. Затем поднялась с кресла, прошла к окну и долго смотрела в сгущающиеся сумерки. Оглянувшись, пристально посмотрела Жану в глаза. Решительно подошла к кровати, повернулась к юноше спиной.

— Помоги мне! Расстегни пуговицы на платье…

Она сказала это просто, и даже – обыденно. Легкий бархат, скользнув по ее телу, упал на пол. Мари переступила через него, раскинула свой плащ на кровати. Отчего-то вздрагивая бледными плечами, легла на него, вытянув руки вдоль узкого, стройного тела.

— Иди ко мне, Жан! – позвала она и закрыла глаза.

Жан, словно в тумане, не веря ни во что и ни чему, прилег рядом с девушкой. Провел рукой по ее прохладным плечам, ища горячими губами ее губы.

— Нет, подожди! – Мари неожиданно ловко извернулась под ним: — Я попробую…немного…чуть-чуть…

Девушка легла на него, обвила руками. Холодными губами провела по груди Жана, выше, еще выше… Затуманенный страстью юноша, вдруг ощутил легкий укол повыше плеча, в шее. Что-то невидимое соединилось в их телах, и по жилам Жана заструилось невиданно сладостное томление, и в этот миг ему хотелось только одного: что бы это не прекращалось никогда.

Мари оторвалась от шеи Жана, прильнула к нему всем телом, обняла неожиданно сильно и страстно.

— Жан! – прошептала она: — Люби меня, Жан!

Юноша обхватил ее за спину, и они переплелись в тесном объятии. И вдруг, задыхаясь в упоительной страсти, он почувствовал как в теле Марин, отвечая на его любовь, послышались робкие, но уже учащающиеся удары: тук — тук, тук — тук…



…Поутру, проснувшийся Жан не увидел своей возлюбленной: вероятно, она ушла, когда он еще спал. Юноша долго лежал с закрытыми глазами, восстанавливая в памяти прошедшие, кажущиеся невероятными, события.

«Может это всего лишь сон, иллюзия! Плод разыгравшегося воображения!» — думал он, вспоминая переполненную эмоциями и страстью ночь. Сейчас, когда все прошло, случившееся с ним казалось фантастической историей, не имевшей ни малейшего права на реальность. Мари – из общества вампиров: безжалостных и коварных убийц и пожирателей плоти человека? Нет! Что угодно, но только не это! Этого не может быть только потому, что это невозможно. Прекрасное существо, полное обаяния и любви, которую она щедро дарила обычному человеку, не может быть исчадием, извергнутым из ада…

Жан вздохнул. Под ним была постлана меховая накидка, в которой вчера к нему пришла Мари. На столике лежала серебряная фляга, с которой началось их знакомство. Юноша прошелся по комнате. В стекла окна, раскачиваясь на ветру, стучал веткой старый каштан. Как и вчера, моросил нудный, холодный дождь, иногда переходящий в снег. Жан поежился от не уюта, создаваемого непогодой.

«Но, как — же Мари? В такую непогоду и она оставила свой плащ!» — забеспокоился Жан. Но, после недолгого осмотра комнаты, он обнаружил исчезновение не только девушки, но и своего старого плаща: того самого, в котором он страдал на болоте. Жан улыбнулся: он представил, как торопливо бежит по улице молоденькая девушка, укутанная в грязную, изорванную хламиду бедного студента.

«Боже мой, — прошептал он: — Она еще совсем дитя! Милое, шаловливое дитя!». Его сердце снова наполнилось нежностью и любовью к созданию, на долю которого выпала нелегкая судьба. Но Мари, наперекор всему, сделала отчаянную попытку вырваться из своей, как ему казалось, пучины, чтобы снова вернуться к свету счастья и любви. Жан гордился своей подругой.

Юноша вздохнул. Молодость, потребности здорового тела, требовали своего, и он стал собираться к выходу из дома. Уже перед самым уходом, он увидел на каминной полке мешочек. Обычный кожаный мешочек, какой носят почтенные люди, имеющие средства, так как в них обычно носили с собой деньги. Жан взял его в руку, мысленно взвесил: мешок был довольно тяжел. Он распустил шнурок, стягивающий горловину, и на ладонь высыпалось несколько монет. «Золото!» — побледнел Жан. В нем, одновременно, вспыхнули стыд и справедливое негодование, которое случается у обманувшегося в своих ожиданиях человека. 

«Ах, Мари – Мари! Разве можно купить мою любовь к вам? Зачем вы так поступили?» — с грустью и негодованием подумал юноша. Но, вспомнив чистый взгляд девушки, её, обращенную к нему мольбу о счастье, засомневался в своих поспешных выводах. Нет, не могла Мари поступить с ним так легко и подло: купить, словно гулящую деву из трактира. Вероятнее всего, она вновь проявила сочувствие к своему возлюбленному, и, зная о его бедственном финансовом состоянии, просто решила помочь. «Из человеколюбия!» — усмехнулся успокоившийся Жан, вспомнив доброго трактирщика Жофруа, предложившего ему воды и хлеба, но отказавшего в скамье у огня в холодную, дождливую ночь.

Кроме того, мораль и нравы общества того времени были довольно просты: многие богатые женщины или мужчины содержали своих любовников и любовниц, и никто в этом не видел в этом нечего постыдного. Так было принято, платили все, если было что покупать, и было – на что, покупать.

Первым делом Жан зашел в лавку. Там он приобрел недорогую и привычную, но новую одежду и теплый плащ. Затем, завернув в ближайший трактир, не отказал себе в удовольствии заказать, как ему казалось – роскошный обед. Расплачиваясь, он выложил на стол золотой луидор. Подошедший за расчетом слуга, даже не прикоснувшись к монете, быстро ушел к хозяину. Через минуту, к Жану подбежал запыхавшийся трактирщик. Бросив жадный взгляд на золото, он почтительно поклонился посетителю.

— Я сожалею, господин! Но день только начался, и мне нечем отсчитать сдачу за ваш скромный обед. Но если вашей милости будет угодно, то вы еще несколько раз можете посетить мое заведение, и может быть, когда на то будет ваша воля – удостоите меня чести, став моим постоянным клиентом. В этом случае вас всегда будут ожидать отдельный стол и отменные блюда, приготовленные только для вас…


Трактирщик говорил, а сам с любопытством осматривал молодого богача, одетого в обычную для простых парижан одежду. «Оказывается, чертовски приятно, быть богатым человеком!» — подумал милостиво принявший предложение хозяина Жан, направляясь к выходу.

— Что ты стоишь, дурак! – накинулся трактирщик на своего слугу: — Проводи господина к двери!

Проследив за уходящим гостем, он схватил монету: взвесил ее в руке, прикусил зубом и положил в широкий карман фартука.

Жан, бесцельно бродил по улицам. Сытный обед, хорошее вино и теплый плащ, приятно согревали его. Он остановился у вывески, под которой находился вход к цирюльнику, ощупал небритое лицо. В небольшой комнате его встретил немолодой еврей.

— Что я раньше не видел вас, молодой человек? – спрашивал брадобрей, намыливая щеки Жана горячей пеной: — Но в это нет ничего удивительного! Париж перемешал своих жителей, как река смешивает мусор в половодье! Я вам так скажу: революции никогда не доводили до добра простой народ! Революции – это удел аристократии, а мое дело – брить всех клиентов. И старому Моисею, меня зовут Моисей, все равно кого брить: республиканца, реставратора или буржуа! Да хоть самого короля… Но, думается мне, падшему Величию теперь не понадобятся мои услуги, разве на том свете может расти борода?

— Хотя, кто его знает! – засомневался еврей, поправляя бритву на жестком ремне: — Может и растет…В святых книгах на это не указано…Хотя, какие сейчас – святые книги, бог отвернулся от Франции и она стала несчастной… А вы слышали: все только и говорят о неком Бонапарте из Египта, который решил спасти страну? Нет? Странно!… Минутку, сударь! У вас на шее два свежих шрама, они почти затянулись молодой кожей! Но я буду очень осторожен! …Ну что вы, нельзя же так нервно! – воскликнул он, урезонивая вздрогнувшего Жана: — Я мог бы вас порезать, а это для меня — позор! …Ну, вот и все! С вас три франка, сударь…

Мелочи у Жана не оказалось, и он снова выложил на столик луидор. Цирюльник почесал затылок.

— Похоже, что я сегодня сделал доброе дело: бесплатно побрил человека! Нужно будет рассказать об этом счастливом дне своим добрым знакомым. Только, боюсь – они мне не поверят. Откуда у бедного еврея столько денег, что бы рассчитаться с вами. Моисей не владелец ломбарда, а простой цирюльник…

Покрасневший от смущения Жан, также как и в трактире, пообещал ежедневно приходить на бритье, пока не закончится луидор. Подобревший еврей щедро опрыснул юношу пахучим одеколоном.

«Глупец! – укорял себя Жан, быстро шагая домой: — Расшвырялся золотом, словно закутивший магнат! Зачем мне лишнее внимание, тем более, когда со мной Мари! Вдруг это повредит ей!». Дав себе слово, впредь быть экономней в расходах, Жан пошел медленнее. Он рассуждал о магической силе золота: действительно, еще пару часов назад, трактирщик не знал о его существовании, а зная – скрыто презирал бы его за бедность. Но золото – оно превратило спесивого кабатчика в угодливого раба, перед тем, кому он не подал бы и куска черствого хлеба. Золото меняет людей: владея им, у них более обостренно проявляются все чувства, хороши они или плохи. И редкий человек может устоять перед его всесильной магией своим равнодушием. К примеру – он сам: вчера еще мечтавший о кружке дешевого вина, сегодня готов скупить весь мир. И более того, весь мир должен непременно знать о своем новом хозяине…

— Глупец! – еще раз обозвал себя обозлившийся Жан, — Трижды глупец!

Поднявшись в комнату, Жан разжег камин. Перед этим, он зашел к хозяйке и попросил впредь приносить хорошие поленья, выложив ей на ладонь, разменянное на золото серебро. Глядя в огонь, он снова думал о превратностях судьбы: еще вчера – нищета и, казалось, неминуемая гибель, а сегодня – золото и любовь! Еще он подумал о том, что у золота есть немалые преимущества, а именно – оно дает свободу, так как предполагает освобождение человека от заботы по своему содержанию, на которую у очень многих бедняков  уходит вся жизнь.

…За размышлениями Жан даже не заметил, как закончился день. За дверью послышался торопливый стук каблуков. Дверь отворилась без стука: Мари, сдерживая сбившееся дыхание, остановилась.

— Я торопилась, Жан! Боялась не успеть…

— Куда, Мари? Куда вы боитесь опоздать? – удивился Жан, подходя к запыхавшейся девушке.

— Не знаю! Весь день я думала о вас, и мне казалось, что если я не приду к вам, то все что было между нами исчезнет… Потому как – ничего и не было! Но ведь это неправда, Жан? Ответьте мне…

Жан ответил ей горячим поцелуем.

— Погодите! – отстранилась Мари: — Я, наверное, выгляжу глупой, влюбленной девчонкой! Нет – нет, не перечьте мне…Это так, я совсем потеряла голову…

— Мари!

— Я счастлива, Жан! – прошептала она, прижимаясь к любимому.

…Девушка сняла промокший плащ. Жан, принимая его, улыбнулся, кивнул на постель.

— Кажется, у меня скоро будет небольшой гардероб из ваших плащей! Скажите, как вы могли уйти в моей рваной хламиде?

— Ушла и все! Я его отдала служанке и велела спрятать в шкафу! Таким как есть: рваным, перепачканным землей и вашей кровью. Когда мы с вами расстанемся, он будет напоминать мне о нашей встрече…

— Но Мари! Почему мы должны расстаться?

— Глупенький! Рано или поздно это случится! Я живу очень долго, а вы – обычный, смертный человек!

— Но я не хочу об этом думать и знать!

— И я – тоже…

Внезапно возникшие ласки прервали звуки шагов на лестнице.

— Кто это может быть? – недоуменно спросил Жан: — Я никого не жду.

— Это слуга вашей хозяйки. Перед приходом к вам, я велела ему принести вина и фруктов! У нас сегодня будет пир! – оживленная Мари захлопала в ладошки.

— Кстати, Мари! – вдруг спросил Жан, раскладывая на столике принесенную провизию: — Как понимать это? – он кивком головы указал на каминную доску.

— Ах, это! – Мари увидела мешочек с золотом: — Не обращайте внимания, мне захотелось сделать вам приятное! Сущий пустяк: вы должны знать, я очень богата! Настолько, что могу купить самые дорогие имения в Европе. Но они у меня и так есть: Мессир щедро оплачивает услуги своих помощников!

— Мессир?

— Вы, кажется, ревнуете? Перестаньте, Жан! Это глупо! Если бы вы знали, сколько мужчин за прошедшие десятки лет добивались моей благосклонности! Среди них были разные люди, встречались и достойные! Но я никому не ответила взаимностью: мертвое сердце не располагает к горячей любви. Отдавать себя словно пьяная горничная, которая не помнит того что с ней было ночью – гадко! Не забывайте: я баронесса де Ле Пен! А Мессир… Мессир очень много значит в моей жизни, но то что было между нами – было в той, в прошлой жизни…В которой я жила человеком! После своей смерти и воскрешения, я стала ему другом и помощником, не более… Оставим этот разговор, Жан! Прошу вас! …Лучше налейте мне вина…

— Но у меня только одна кружка! – покраснел Жан.

— Так это замечательно! Мы с вами, станем пить вино из одной кружки! Что может быть прекраснее!

Затем, последовало то, чего они с нетерпением ждали оба. Только перед тем как обнять Жана, Мари смущенно попросила его выпить элексира из фляги. 

— Я опасаюсь за вас, Жан! Вы отдаете мне часть своей жизни, и это может вам повредить. Правда я не знаю, какое влияние оказывает на вас напиток, но возможно, эта предосторожность не будет лишней.

— Но она пуста! – возразил Жан.

— Нет, она никогда не бывает пустой! Каждое утро она наполняется снова и снова… как это происходит, знает только Мессир.

— Но вы? Как вы обходитесь без напитка, ведь ваша фляга у меня!

— Я буду пить вместе с вами…

И снова, прохладные губы Мари коснулись тела Жана. Юноша чувствовал, как его жизнь переливается в сердце любимой, и оно начинает стучать все громче и звонче. Их жизни сплетались в незримые жгуты, наполняя тела желанием и силой. А затем, они переплелись сами. Так тесно, что казалось, что в это сплетение любящих существ вместилось все мироздание, и не было на свете силы, которая могла разорвать этот тугой узел, увязавший их в единое целое…

…Мари лежала, подперев рукой голову. Спутавшиеся локоны волос опускались на ее грудь и плечи. Девушка задумчиво смотрела на тихо тлеющий камин. В графине с вином, янтарными искорками переливались отблески огня. Жан, с нежностью играл ее каштановыми прядями.

— Жан! Послушайте: у нас с вами одна комната на двоих, одно кресло. Правда оно такое большое, что мы можем сидеть в нем вместе и пить вино у камина… У нас на столике горит одна свеча, стоит одна кружка…и у нас с вами — одно сердце! Потому что мое начинает жить тогда, когда соприкасается с вашим…

…Шло время. Их пылкое чувство постепенно переходило в более ровные, устойчивые отношения, но Жан, всегда с нетерпением ждал встречи с Мари. Иногда, она, ссылаясь на занятость делами, приходила через день или два: был случай, когда ее не было почти две недели. Объяснением столь длительной отлучки была необходимость её отъезда в соседнее с Францией государство. Жан догадывался, что Мари, с таинственным Мессиром, связывают какие-то непонятные ему, очень важные дела, но на его расспросы, девушка — решительно отказывалась отвечать, требуя при этом от Жана только одного – полного доверия к ней, как к любимой женщине.
Закончилась промозглая, сырая зима. С наступлением весны, а затем лета, отлучки Мари заметно участились. Это очень тревожило Жана, но он никак не мог повлиять на ход событий. В ставшие довольно редкими встречи, Жан заметил, что Мари в последнее время заметно осунулась: в ее открывшемся к жизни сердце поселились тревога и волнение. Случалось, что она вздрагивала от внезапных звуков, подолгу прислушивалась к тишине. Все это было настолько не похоже на прежде уверенную в своей силе и уме Мари, что порой Жан приходил в искреннее недоумение.

— Что с вами происходит, Мари? – как-то спросил он ее.

— Я боюсь!

— Что может испугать вас в этом мире? Ведь вы стоите над ним, вы гораздо выше его!

— Я боюсь, что моей бесконечной жизни может не хватить на то, чтобы насладиться тем, что вы мне дали, Жан! Вашей любовью!

Жан, к стыду своему, ничего не сумел понять в этом, странном на его взгляд, ответе. Но искать дополнительных объяснений – не стал: дополнением служили пылкие объятия Мари, в искренности которых нельзя было усомниться…

Что бы заполнить образовавшуюся пустоту, Жан, давно вернулся, в заброшенную было им, кафедру права, справедливо рассудив, что знания никогда и никому не мешали. Он, как и прежде, жил в своей комнатушке. Однажды он предложил Мари, переселиться в более просторные апартаменты, но та, решительно отказалась: «Здесь, мне все напоминает о нас с вами! Пусть будут – одно кресло и одна кружка…и одно сердце! Мне совершенно без разницы, где быть с вами, лишь бы ничто не разлучило нас!»
Поэтому, в комнате ничего не изменилось, разве что плащ Мари, серебристого меха, занял почетное место на стене, напротив камина. Расспрашивая о судьбе своего, «похищенного» Мари, старого одеяния, Жан, посмеиваясь над подругой, поинтересовался ее планами в отношении ценной накидки, долгое время замещавшей им покрытие ложа. «Я сберегу ваш плащ, а вы – берегите мою накидку! Она напомнит вам о нашей первой брачной ночи!» — серьезно ответила Мари. «Брачной?» — удивленно спросил тогда Жан. «Да, Жан! Пусть будет так! Я так хочу!» — твердо сказала девушка.

…Поздним вечером он штудировал прослушанную днем лекцию, но отвлекшись в случайных воспоминаниях, с улыбкой смотрел на отсвечивающий в огне свечи мех плаща. Сегодня Жан ждал Мари. 

…Внезапный порыв вера отворил форточку окна, и появившийся сквозняк распахнул дверь. И тут, случилось невероятное: в распахнутую форточку, сложив в полете крылья, плавно влетела большая, черная птица: это был ворон. Ворон, спланировав по комнате, уселся на каминную доску и хрипло каркнул: ка-а-р-р! От неожиданности по коже юноши прошел мороз. Сначала он подумал, что это очередная выходка Мари: девушка иногда преподносила веселые сюрпризы своему другу, но на проверку оказывалось, что все кошмары, которые она вызывала, были не больше чем искусная гипнотическая иллюзия. Мари виртуозно владела приемами воздействия на сознание человека, создавая самые различные, эффектные, а порой и замораживающие ужасом кровь, образы. Но этот ворон – был настоящий, Жан чувствовал это! Птица почистила нос о камень камина и снова каркнула: призывно и требовательно.

— Благодарю вас, Карл! Вы свободны! – услышал юноша чей-то голос за своей спиной. Жан обернулся и внутри у него мгновенно образовался ледяной комок всепоглощающего ужаса. Он узнал человека стоявшего в дверном проеме: это был он, незнакомец с болота, Мессир…

Ворон внимательно посмотрел черными бусинами глаз на онемевшего Жана, расправил крылья, и шумно хлопая ими, взлетел к окну…

— Вы позволите войти? – спросил Мессир. Жан ошеломленно кивнул: — Благодарю!


Мессир вошел в комнату, остановился посредине, с интересом оглядывая ее убранство и интерьер. Он был невысокого роста, широкоплеч, и вероятно, очень силен. Черная одежда подчеркивала бледность его рук и лица, неподвижного, застывшего, словно гипсовая маска в обрамлении аккуратно уложенных, темных волос. Лицо казалось неподвижным даже тогда, когда Мессир говорил или улыбался. Вежливая улыбка, ледяной, пронзительный взгляд голубых глаз, заставили Жана оцепенеть, словно он прикоснулся к жуткому холоду, идущему из самой преисподней. Мессир прошел к плащу Мари, погладил его.

— Хорошее, уютное гнездышко. И прекрасный мех! У хозяйки этой вещи хороший вкус. Вы не находите?

Жан молчал, наблюдая за его рукой.

— Вы не предложите мне сесть? – ровным голосом спросил посетитель, оборачиваясь к юноше: — Полагаю, будет невежливым, если гость стоит и хозяин встречает его сидя!

…Благодарю! – снисходительно кивнул он, усаживаясь в кресло, которое освободил для него взявший себя в руки Жан. Юноша встал у камина, скрестив руки на груди, ждал продолжения разговора.

— Это был Карл! Старый Ворон, из почтенного семейства, которое преданно служит мне на протяжении многих веков! Напрасно считается, что у животных и птиц нет души. Она есть, но на минимальном уровне сознания. Его можно развить, как, к примеру, поступил я с этим вороном. …Я говорю с вами вполне открыто, так как полагаю, вы наслышаны обо мне от известной нам особы. Только, мне неизвестно, что и в какой мере, она рассказывала вам обо мне! – гость резко обернулся к Жану. Неподвижный взор впился в лицо юноши. Мессир смотрел долго, пристально наблюдая за реакцией Жана на свое появление.

— Хорошо! – удовлетворенно кивнул гость: — Меня называют Мессиром! Я привык к этому обращению и не требую иного. У вас хорошее, уютное гнездышко! – снова повторил он, и взял в руки лежавшую на столике флягу Мари: — Знакомая вещь!


Мессир отвинтил крышку, пролил несколько капель напитка на узкую ладонь, понюхал.

— На создание этого напитка, я потратил почти пять веков! На меня работал целый штат алхимиков и ученых из нескольких стран! Но они не догадывались что ищут: каждый из них работал в отдельности. Мне осталось только соединить их знания и получить результат. Я назвал этот чудесный состав – элексир жизни! Вы пробовали его?

Жан кивнул.

— Я так и знал! Девочка не удержалась и спасла вас, вынося из своего круга великую тайну. За попытки проникновения в эту тайну, я уже не говорю о ее разглашении, всегда следовало наказание: обычно им являлась – смерть.

Жан вздрогнул. Он не знал, какой ценой может оплатить Мари его спасение.

— Ну-ну! – подбодрил его Мессир: — Не отчаивайтесь, молодой человек! Возможно, что еще не поздно что-то поправить. Правила в этой игре создаю я, и стало быть, в моих силах их изменить. В жизни всегда имеют место исключения от правил.

— Отчего это зависит? – хрипло спросил Жан: — Если от меня, то я готов без колебаний обменять свою жизнь на жизнь Мари.

— Браво! – Мессир медленно хлопнул ладонями: — Но вы не подумали, для чего мне нужна ваша жизнь, равно как и смерть? Красиво – но глупо!

— Я никому ничего не говорил и не скажу!

— Знаю! – согласился Мессир: — Вы будете хранить молчание даже на дыбе, так как от вашей несдержанности может пострадать Мари. Вы никогда этого не допустите, поэтому я с вами так откровенен…

— Вы все правильно поняли…Мессир! – поколебавшись, Жан с достоинством поклонился своему гостю. Тот, с любопытством смотрел на юношу.

— Вы не похожи на глупца, по крайней мере, я хотел бы так думать! Не стану скрывать, я пришел к вам не из праздного любопытства, и не ради установления справедливого возмездия…

Пока! – равнодушно пояснил гость: — Все дело, как вы понимаете, не в вас, а в Марин Ле Пен, чей путь, внезапно пересекся с вашим. Не скрою и то, что это меня настораживает, и даже огорчает! Поэтому я решил поговорить с вами: с вами и Марин.

— Вы видите, ее здесь нет!

— Пока нет! Но она скоро придет!

— Что вы от нас хотите, Мессир?

— От «нас»? – делано удивился Мессир: — Вот как! Я не ожидал, что настолько далеко зашли ваши отношения.

— Мы любим друг друга! – Жан дерзко и вызывающе вздернул подбородок. Мессир сидел неподвижно. На его бесстрастном лице не дрогнул ни один мускул.

— Вы закончили? – вежливо поинтересовался он: — Благодарю! Вы многое прояснили для меня. Но прежде чем продолжить наш разговор, я расскажу любопытную историю. Все, о чем я хочу рассказать, произошло в самом конце шестнадцатого века, ровно двести три года тому назад. Но, не смотря на это, я помню все, до мельчайших деталей. Важные дела привели меня в отдаленную провинцию, где я остановился у старого знакомого, барона Ле Пен. Барон не был в курсе моих занятий, хотя считал себя моим другом. Но считал ли так — я, как он предполагал? Откуда ему было знать, что понятие дружбы исчезло от меня много сотен лет тому назад, уступив место холодному расчету? Он заблуждался в отношении меня. Но иногда, заблуждения идут на пользу дела, в том числе и тому, кто заблуждается… Блаженное неведение! Так стоит ли разуверять человека в его убеждениях, сея в его душе горечь разочарований и сомнения, приводящие его к душевному опустошению … Мы хорошо ладили с бароном, и он боготворил меня до самой своей смерти. Еще, у него росла дочь: единственная продолжательница рода Ле Пен. На то время ей было шестнадцать лет: возраст возвышенных чувств и иллюзорных мечтаний, которые так свойственны юности. Мы много общались с ней, и стоит ли удивляться тому, что наивная и трепетная девушка умудрилась влюбиться в меня. Я не смог устоять перед ее красотой и свежестью и ответил ей взаимностью. Не осуждайте меня, Жан! Я человек – вне возраста и всегда остаюсь в цветущих годах, на уровне 30 – 35 лет. Но оказалось, что все не так просто: мертвое сердце и горячая любовь плохо дополняют друг друга…

Жан насторожился: он уже слышал подобные слова от Мари.

— Я не смог полюбить девочку, но пытался ответить взаимностью, и мне это нравилось. Наши отношения зашли довольно далеко, возможно, дальше возможного, и неизвестно, чем бы закончилась эта привязанность, если бы не вмешался случай. Во время верховой прогулки по лесу, Марин упала с лошади и погибла. Возможно, я сумел бы ее спасти, но меня не было поблизости от трагедии. Тело Марин было погребено в родовом склепе, а дальше… Дальше, я выкрал ее тело и сумел вернуть в него обеспокоенную душу. Я увез Марин так далеко, как только мог. Я заботился о девочке, занимался ее образованием, дал ей почти все знания, которыми обладаю сам. О возобновлении былых отношений, не могло идти и речи: два, практически мертвых сердца, соединить в одно целое – невозможно! Но у меня осталась привязанность к ней, а у нее – признательность за возврат, пусть и не к прежней, но все — же жизни, взамен тьмы могильного склепа. С тех пор, мы с Марин не расставались. Сохранив свой прекрасный облик, она добавила к нему ум и предприимчивость, став моим незаменимым помощником. Благодаря ее красоте и обаянию, мне удается достигать очень неплохих результатов в своих делах. В свете, нас принимают за любовников, но что — же! В любой работе есть свои издержки! Вы удивлены моим рассказом?

— Я потрясен, Мессир!

— Неужели, Мари вам об этом не говорила?

— Нет, Мессир! Она уклонялась от беседы на эти темы, мне ничего не известно о ваших отношениях и делах. Она утаивает это от меня…

— Похвально! Марин, намного мудрее, чем я предполагал!

— Чем же она занимается, Мессир? Мне очень хотелось бы узнать!

— В этом нет большого секрета! Даже, если вы и расскажете об этом, вам никто не поверит, и в лучшем случае, вы закончите свои дни в сумасшедшем доме. Мы управляем миром!

— Вас много?

— Не очень! Но мои ставленники рассеяны по всей Европе, на самых высоких государственных постах. В моих руках сосредоточенны банковские системы, и добрая треть этих невидимых нитей находится в маленьких ручках прекрасной Мари.

— Кто вы, сударь? – спросил пораженный Жан.

— Мы те, «кто приходит по ночам!» Нет, не думайте! Те времена, когда мы питались кровью невинных младенцев ушли в далекое прошлое, особенно – после создания мною элексира вечной жизни! Правда, есть исключения: иные из моих помощников пользуются людьми, и я не запрещаю им этих маленьких слабостей! Но они используют, как правило, тех, кто бесполезен в вашей системе жизни, или содержат у себя в усадьбах нечто напоминающее – «дойное стадо!», без особого ущерба для своих подопечных.

— И Мари?

— Я не контролирую так плотно своих людей! – равнодушно пожал плечами Мессир: — Возможно, она пробовала живую плоть. Вас это смущает?

— Не совсем! – Жан машинально потер свою шею.

Мессир заметил это движение. Он подошел к Жану: юноша, при его приближении оцепенел, лишившись возможности и желания к самостоятельным действиям. Мессир развел в стороны ворот рубахи Жана, приблизил к нему свое бледное лицо. Почти касаясь его губами, он провел ими вдоль его шеи, где таились зажившие или начинавшие рубцеваться шрамы. Затем, пристально посмотрел Жану прямо в глаза: юноше показалось, что его пронзающий взгляд проник прямо в глубину мозга, вызывая в нем непонятную ответственную реакцию.

— Вот как! – тихо сказал Мессир: — Неужели она смогла это понять?

Мессир, вернулся на место, впав в глубокую задумчивость. В комнате наступила гнетущая тишина. Жан натужно прокашлялся, прочищая запершившее горло. Ему казалось, что в его глаза, только что заглянула сама смерть…

— Ах, да! – спохватился Мессир: — На чем мы остановились?

— Вы говорили о своих делах и помощниках.

— Да, да! – рассеянно кивнул гость. Он продолжил говорить, но Жану почудилось, что основные его мысли очень далеки от беседы: — Мы – люди! Только гораздо совершенней и могущественнее! Ваши предки давно это подметили, но человеческой природе свойственно идеализировать то, что ему непонятно, то, что внушает ему опасения или даже страх. И тогда люди наделяют эти явления сверх могуществом, оправдывая тем самым свою не способность или нежелание противостоять тому, что они не могут осознать своим восприятием. Так возникают легенды, перерастающие в глубокие, ни на чем не основанные убеждения. Со временем, убеждения, лишенные способности к адекватной оценке реальности, перерастают в веру, порой – необдуманно фанатичную…Так, возникла вера в существование тех, «кто приходит по ночам». Но мы далеки от тех образов, которыми вы нас наделили, изображая в виде химер на своих храмах. Правда, возле нас вертятся различные силы и нелюди: существа из других миров, последователи культа Сатаны, спириты и прочие шарлатаны, не имеющие к нам ровно никакого отношения. Но я поддерживаю, и стараюсь контролировать их деятельность: они создают некий мистический образ нашей деятельности, стереотип…и формируют атмосферу страха. А страх – это большая сила, если его умело направлять… Я, мои помощники, по сути, выполняем роль — некого баланса, между тем, что вы понимаете под добром и злом.

— И к чему вы больше склоняетесь?

— По разному! – уклончиво ответил Мессир: — Все зависит от обстоятельств! Добро и зло! Извечный вопрос! Но все сложное является простым, если его постараться правильно понять. …Милосердие бесконечно! Только зло имеет свои извечные как начало так и конец, так как оно несет разрушение и гибель всему, что вольно или не вольно, попадает в сферу его воздействия… Зло является самоистребляющим действием: разрушив все, что способно его оценивать — оно исчезнет само. Милосердие, основанное на любви и уважении, несет жизнь и стремится к ее сохранению. И каждому человеку предоставлен свободный выбор между добром и злом. Но, не следует забывать, что сын мясника всегда останется мясником, если его отец воспитает его в невежестве, алчности и себялюбии…

— Вы знаете и это? – спросил Жан, имея в виду причину, приведшую его на болото.


Мессир не ответил, прислушался. На лестнице были слышны поспешные, легкие шаги.

— Кажется, мы близки к развязке нашей встречи! – произнес он, глядя на дверь.


Мари стремительно ворвалась в комнату и застыла у стены. Девушка, широко раскрыв глаза, с ужасом смотрела на гостя Жана.

— Здравствуйте, Марин! – безлико произнес Мессир.

— Мессир! – пролепетала Мари, склонившись в легком реверансе перед своим наставником, бросив на Жана наполненный тоской и болью взгляд.

— Вы взволнованы, Марин! Что вас обеспокоило? Ах, да! Понимаю! Вы переживаете за судьбу своего друга! Если это так, то, уверяю вас, ваше волнение напрасно! Думаю, я не причиню ему вреда.

— Я благодарна вам, Мессир! – прошептала девушка.

— Полно! Вам ли благодарить меня! Напротив, это я многим обязан вам.
В комнате повисло молчание. Мари снова украдкой взглянула на Жана, и потупила испуганные глаза.

— Ах, Марин! – медленно заговорил Мессир: — Вы огорчили меня, и сами виновны в этом! Разве я давал вам повод усомниться в моей добропорядочности и доверии к вам?

Мессир поднялся, подошел к девушке, заглянул в глубину ее глаз.

— Я вижу в вас страх! Но почему? – он снова вернулся в кресло.

— В последнее время, я стал замечать в вашем поведении немало странностей, и конечно, не мог не попытаться их понять. Я велел Карлу проследить за вами и вот, он привел меня сюда! Честный, неподкупный Карл! Мне было нелегко решиться на этот шаг, но он оправдан: слишком много наших дел завязано на вас, но мое доверие к вам – пошатнулось. Что привело вас и меня к таким последствиям?

Мари не отвечала. Она стояла, плотно прижавшись к стене, словно в ожидании приговора.

— Хорошо, можете не отвечать! Думаю, что после приятной беседы с молодым человеком, я начинаю догадываться о причинах, происходящих в вас перемен. Неужели я прав, Марин? Скажите, хоть один раз, что я не прав!

— Вы всегда правы, Мессир! – тихо ответила Мари: — Я предала вас…

Жан увидел, как вздрогнуло тело Мессира, застыли, его и без того холодные глаза. Гость отрешенно смотрел в никуда, пустым, страшно помертвевшим взором. Снова поднялся, подошел к девушке, взял ее за подбородок, приподнял её лицо. Жан рванулся к ним. Но Мессир, только слегка откинулся назад, и Жан застыл в нелепой позе незавершенного броска.

— Пусть постоит так! Возможно, для него будет лучше, не слышать нашей с вами беседы. Скажите, Марин! Вы сами додумались совместить это, или вам кто подсказал? – Мессир кивнул в сторону фляги и Жана.

— Все вышло случайно! Я не могу сказать, откуда ко мне пришла эта мысль!

— Случай! – медленно протянул Мессир, не отпуская взгляда Мари: — Бывает, именно так, происходят величайшие открытия! Соединить действие элексира с кровью любящего человека! Вы превзошли меня, Марин! Я всегда верил в вас…

— Мессир, умоляю!

— В вас теперь, стало слишком много качеств, присущих простым смертным! Вы становитесь человеком, Марин. Зачем это вам? Я дал вам все: свободу, власть, золото, могущество. И главное: свое доверие и покровительство.

— Мессир! Там на болоте, я впервые после смерти почувствовала сочувствие, и мне захотелось полюбить…

— И вы отдали первому встречному мой дар! – подхватил Мессир, отходя к окну: — Я увидел во время прогулки ваше смятение, но не придал этому значения! Ваши отлучки я воспринял как проявление женского каприза, и снова не обратил на это должного внимания. Ах, болото! Там, я мог прекратить эту, тогда еще не начавшуюся историю: стоило дать команду псам и все, ваш друг был бы давно мертв. Но он не был нужен мне, и я оставил все на волю рока и судьбы. И в роли судьбы для этого молодого человека, выступили вы! Вы ни в чем не виновны, Мари! Это моя ошибка! Но как теперь ее исправить!

— Мессир! – в страхе вскричала Мари: — Умоляю! Возьмите мою жизнь, но оставьте его!

— Я уже слышал это, не более чем час назад! Только речь шла о жизни вашего возлюбленного! – усмехнулся Мессир: — Я не причиню ему зла, хотя он отнимает у меня самое лучшее, что есть у меня! Вас, Марин! Но как я могу причинить вам боль и страдание, когда вы снова начали их понимать? Неужели чувства успели так глубоко проникнуть в ваше сердце, и оно ожило? Подумайте, Марин! Вы потеряете многое…

— Зато я приобрету жизнь, которую когда-то потеряла.

— Вы правы! И снова вмешательство рока и судьбы! Вы умерли в юном возрасте, не успев насладиться жизнью и она, каким – то образом, напомнила вам о потерянном! Вы не виновны, Мари! Это вновь, моя ошибка! Я самонадеянно решил, что чувства живут в сердце человека и обманулся. Возможно, весь человек – и есть любовь! Но что это вам даст? Рано или поздно вас постигнет участь всех смертных…

— Я готова к этому!

— Когда я возродил вас к жизни, то думал о том, что возможно при помощи элексира и любви удастся вернуть вас в мир людей. Но я не решился на этот поступок, ради вас, ради вашего прошлого, настоящего и будущего, от которого вы готовы отказаться! Марин, а я ведь мог бы быть на его месте! – Мессир кивнул в сторону застывшего Жана.

— Как, Мессир! – голос Мари дрогнул: — Неужели вы способны на любовь?

— Это так, Мари, и теперь, я это доказываю вам на деле! Я обманывал и вас и себя! Но вы прекратили мои бесплодные терзания. Вы оказались решительнее меня и добились успеха! – бесстрастно кивнув головой, Мессир направился к двери.

— Куда вы, Мессир?

— Я ухожу! У вас еще есть время подумать. Но в любом случае вы должны помнить, что у вас есть верный друг, который вас не предаст!

Побледневшая от волнения Мари, метнулась к столику, взяла серебряную флягу и протянула ее Мессиру.

— Марин — Марин! – укорил ее Мессир: — Я не беру свои дары обратно! Каждое утро она будет наполняться вновь и вновь, это поможет вам пережить трудности. Хотя, все равно ничего не решит для него! – он снова кивнул на Жана: — И для вас! Но вы, состаритесь медленнее, чем все: внешне оставаясь юной, вы будете долго наблюдать, как ваш избранник превращается в дряхлого старика…

— Мессир! – на глазах Мари выступили слезы. Мессир подошел к ней, вынул платок и бережно вытер ее лицо.

— Хорошо! – голос его смягчился: — Я подумаю и о нем! Прощайте!

— Мессир! – снова окликнула его Мари. Он обернулся: девушка умоляющим взглядом указывала на зависшего в воздухе Жана.

— Ах, да! Я совсем забыл что он здесь…И еще, днями зайдите к нашему нотариусу, он оформит на вас всю собственность, которой вы владели от моего имени.

Как только за ним закрылась дверь, оживший Жан шлепнулся на пол и тут же устремился к Мари.

— Где Мессир? Что он с тобой сделал?

— Он ушел! – просто ответила Мари, пряча заплаканное лицо на груди любимого: — Он совершил поступок достойный только его одного! Он – отпустил нас!
Вспомнив прощальный взгляд Мессира, Мари не смогла сдержать хлынувшего потока слез.

Эпилог.

…Жарким летом 1914 года, в одном из отдаленных провинциальных приходов, по тенистой аллее старого кладбища неторопливо шли два человека. Один из них, грузный пожилой человек, почтительно склоняясь к одетому в сутану священника собеседнику, что-то ему объяснял, время от времени обводя рукой кладбищенскую землю. Это был почтенный гражданин города Андре Блан, уже много лет, добровольно исполнявший обязанности смотрителя кладбища, упокоившего усопших сограждан. Его спутник, кюре церкви Святого Петра отец Пьер Леру, высказал пожелание осмотреть старое кладбище, с целью будущего ремонта его ограды. Отец Пьер, высокий, худощавый, неспешно перебирал кипарисовые четки, выслушивая замечания смотрителя.

— Последнее время, здесь практически не проводятся захоронения в связи с отсутствием свободной земли и поэтому, остро стоит вопрос о расширении кладбища. Я неоднократно ставил эту проблему перед местными властями, но – увы…Пока, этот вопрос остается не решенным! — говорил смотритель, с надеждой вглядываясь в священника.

Отец Пьер остановился. В последнее время он давно не выезжал за пределы города, и эта прогулка по заросшему зеленью старому кладбищу доставляла ему истинное наслаждение. Легкий шелест листьев, голоса редких пичуг, и самое важное, покойная тишина и умиротворение, присущие только местам последнего приюта человека, наполняли воздух особенной, торжественно печальной атмосферой.

— Так вот! – продолжал смотритель и осекся. Навстречу им, от боковой тропинки, поросшей зарослями жимолости, вышел человек. Он неспешно шагал по мягкой земле: среднего роста, широкий в плечах, одетый в хорошо подогнанный, дорогой костюм темного цвета. Темная шляпа, галстук. Левой рукой он опирался на изящную трость с серебряной рукоятью. Но, внимание Андре Блана, привлекла не дорогая трость, а предмет, который был в свободной руке посетителя кладбища. 

Человек приблизился. Смотритель отступил в сторону, почтительно прикоснувшись к краю своей шляпы. Священник с интересом вглядывался в шедшего в их сторону господина, привычно готовясь к встрече, полагая, что незнакомец подойдет к нему, чтобы принять святое благословение. Но человек спокойно прошел между уступившими ему дорогу людьми, лишь слегка поклонившись в знак приветствия.

— Сударь! – окликнул его смотритель: — Вы что-то ищете?

— Нет! – остановившись, кратко ответил незнакомец.

— Может быть вам помочь? – настаивал добряк.

— Нет! – повторил господин: — Я оставил здесь то, что принадлежит Господу, и взял то – что принадлежит мне.

Незнакомец поклонился и пошел дальше.

— Вы видели, святой отец! – прошептал смотритель, глядя в спину незнакомца: — Он прошел чрез нас, как сквозь стену, словно нас нет! А глаза? Какой взгляд! Бр-р! – грузный толстяк поежился, словно от озноба: — В них, кроме ледяной пустоты, ничего нет! У меня такое впечатление, словно я заглянул в холодную бездну…

Священник внимательно смотрел вслед удаляющемуся господину. В его взоре застыло невысказанное осуждение.

— Смотрите! – продолжал смотритель: — Он несет флягу! Для чего ему на кладбище фляга? Он не похож на тех, кто устраивает на кладбищах поминальные тризны. Очень странный господин. Я, уже пятнадцать лет, приглядываю за этим кладбищем, но никогда не встречал его здесь. Ужасно неприятный тип!

Священник не отвечал. Смотритель помолчал и снова заговорил.

— Впрочем, всякое может быть! Это место очень старое, многие из усопших уже потеряли свои имена. Над безымянными могилами стоят только безмолвные надгробия. Кстати, отец Пьер, не желаете посмотреть местную достопримечательность? Здесь недалеко!

Священник благосклонно кивнул, и оживившийся смотритель увлек его на ту самую аллею, из которой вышел так непонравившийся ему незнакомец. Они прошли в глубину кладбища и скоро остановились перед большим сооружением, сложенным из замшелого, серого камня. 

— Это одно из самых первых захоронений: фамильный склеп баронов Ле Пен. Когда то, давным — давно, эти земли принадлежали их старинному роду. О-о! – многозначительно протянул смотритель: — Это был очень известный во Франции род. Но он пресекся, и его кончина окутана тайнами и легендами. Прошу вас, святой отец, проходите за мной.

Склеп утопал в буйных зарослях сирени. Раздвинув их ветви, смотритель шагнул в темное отверстие входа в усыпальницу. Внутри склепа было сухо, царил приятный полумрак. Свет проникал в него через узкие, похожие на крепостные бойницы, расположенные по окружности сводчатого потолка, оконца. Вдоль стены, вытянулись в ряд каменные саркофаги, прикрытые тяжелыми гранитными плитами.

— Вот они! – торжественно произнес смотритель, обводя рукой ряд гробниц: — Вероятно, здесь захоронен весь род Ле Пенов. Сколько тайн и страстей, хранят эти безмолвные надгробия…

Священник, вполголоса читая молитву, склонил голову.

— А вот и последний, из славного рода…вернее, последняя! – поправился смотритель.

Он подошел ко второму от края надгробию, положил руку на пыльную, шершавую плиту: — Сохранилось предание о том, что здесь обрела покой юная дочь барона. Никто уже не помнит, что произошло в действительности, но девочка погибла, едва достигнув возраста совершеннолетия. Люди помнят ее как необыкновенно красивую девушку. Сердце ее разбитого горем отца не перенесло утраты, и он упокоился рядом со своим детищем, вот под этим камнем. И род Ле Пен – угас!

Смотритель помолчал, отдавая незримую дань ушедшим аристократам, ставших историей Франции.

— Но, святой отец, после ее смерти пошли странные слухи! -голос смотрителя понизился, переходя в таинственный шепот: — Поговаривали, что ее тела нет в этом склепе! Якобы, оно таинственно исчезло! Люди неоднократно пытались поднять могильную плиту, чтобы убедиться в справедливости пересудов, но старый барон был еще жив: он поклялся убить любого, кто осмелится решиться на подобный поступок. Со временем разговоры угасли, умер последний барон, и все забылось… Что вы так внимательно разглядываете, святой отец?

— Посмотрите сюда, добрейший Андре! – священник указал на гробницу, в которой как предполагалось, покоилось тело юной баронессы: — Мне показалось, что здесь кто-то был! И более того, сдается, что плита недавно была сдвинута с места. Видите, здесь нет пыли и просыпан мелкий песок. Так случается когда передвигаемый камень перетирает раствор, скрепляющий надгробье с самой гробницей.

— Похоже, вы правы, отец Пьер! – ошеломленно пробормотал смотритель, близоруко вглядываясь в захоронение: — Но как это может быть?

— Так вы говорите, что впервые увидели, встретившегося нам человека? – спросил священник.

— Да, я подтверждаю свои слова! Но это невозможно: плита настолько тяжела, что сдвинуть ее способны только несколько сильных мужчин, а он был один!

— И тем не менее, дорогой Андре…

— Вы правы! Нужно что-то предпринять! Я сегодня же сообщу об этом властям и думаю, завтра мы во всем разберемся! Вы не желаете присутствовать при этом, святой отец!

— Конечно, дорогой Андре! Меня заинтересовало это событие. Тем более, после рассказанной вами легенды об истории баронов Ле Пен…

Во время их беседы, солнце, вероятно, перевалило за полдень, и с западной стороны в одно из окон пробился узкий луч света. Светлая полоса упала на гробницу баронессы, высвечивая на грубом камне надпись. Смотритель отер пыль ладонью, и они прочитали короткий текст, высеченный латинским шрифтом: «Марин Ле Пен. 1582 – 1599г»

…На другой день, перед обычно тихим кладбищем, царило оживление. На двух автомобилях приехали представители городской власти и сам начальник полиции с двумя детективами. Вместе с ними, приехал пожилой доктор, со своим неизменным саквояжем. Прибыл отец Пьер, сопровождая местного викария. Еще с вечера по городку поползли удивительные слухи, которые как водится, обрастали нелепыми подробностями. Среди чиновников вертелся юркий репортер местной газеты: он выхватил из толпы смотрителя кладбища, и почтенный толстяк, вытирая платком обильный пот, в полной растерянности рассказывал ему о том, как они с кюре, решили пройти в фамильную усыпальницу баронов Ле Пен.

В сам склеп, допустили только тех, кто имел на это право исходя из своего служебного положения, и пятерых рабочих.

— Ну что, господа, приступим! – громко сказал начальник полиции, после того как детективы, осмотревшие место происшествия, подтвердили факт предполагаемого вскрытия гробницы.

Дюжие рабочие поддели ломом край надгробия, вставляя под него деревянные клинья. Затем, ухватив плиту за края, медленно повернули ее в сторону: в звенящей тишине раздавался зловещий скрежет камня, перемалывающий осыпающийся песок. Покрасневшие от натуги мужчины положили плиту набок. Один из них не удержался, он первым заглянул в каменный гроб и громко вскрикнул, отскакивая в сторону. Добряк смотритель в страхе отпрянул назад: зато начальник полиции и детективы храбро шагнули к гробнице.

— Что это? – возбужденно вскричал шеф: — Доктора! Немедленно позовите доктора! Может быть они еще живы!

Осмелевшие люди окружили гробницу: древний склеп заполнил дружный вздох, раздался крик ужаса. Все словно зачарованные глядели на открывшуюся им страшную картину. В широком гробу, на покрывале из серебристого меха, лежал молодой мужчина. Он покойно лежал на спине, сложив руки на груди. Красивое, бледное лицо было слегка повернуто вправо, в сторону еще одного человека и этим человеком – была девушка. Юная красавица, одетая в платье из тонкого, темно синего бархата, лежала на левом боку, прижимаясь к своему спутнику по саркофагу: всем показалось, что она просто прилегла отдохнуть. Ее, обрамленное пышными волосами, лицо, было уткнуто в плечо мужчины, еще почти юноши. Не потерявшие свежего цвета губы приоткрылись, обнажая ровные зубки. Тонкая рука, затянутая почти по локоть в замшевую перчатку, покоилась на груди юноши. На среднем пальце блеснул массивный перстень с монограммой.

Доктор протиснулся сквозь пораженных ужасом людей, и принялся за осмотр тел.

— Могу свидетельствовать, что оба тела мертвы! – невозмутимо констатировал он, тщательно прощупав руку девушки: — Время их смерти, и возможного размещения в склеп, не более двадцати – тридцати часов тому назад! Но могу отметить одно: вопреки моим выводам – тела сохранились на удивление хорошо. Не исключаю применения бальзамирующих средств. Признаков насильственной смерти и возможного отравления – по внешнему осмотру не выявляю. Могу предположить, что молодые люди умерли естественной смертью. Более точные выводы последуют после вскрытия тел. Я закончил, господа!

Окружившие гробницу люди зачарованно смотрели на чудесную пару, навсегда уснувшую в объятиях друг друга.

— Какая прелестная пара, и какая чудесная смерть! – пробормотал осмелевший смотритель кладбища, с легким восхищением рассматривая покойных: — Смотрите, святой отец! Молодой человек лежит на драгоценном меху, а под девушкой, отчего-то постлан рваный и грязный плащ. Еще, на них старомодная одежда: мужчины, носили подобные фраки во времена императора Наполеона, более века назад…Но кто они?

— Это интересует и меня! – мрачно произнес шеф полиции: — Вы можете дать пояснения случившемуся?

— Что вы! – в страхе замахал руками добряк смотритель: — Кладбище находится под неусыпной охраной: два сторожа, три пса…Нет! Решительно невозможно, провести такой объем работы, минуя охрану…

— М-да! – процедил шеф: — Загадочное происшествие. Тем более, что за последнее время к нам не поступало никакой информации о пропаже людей.

Пережившие первый приступ страха, люди, молча, стояли у гробницы, с тихой грустью вглядываясь в тех, кто лежал в ней. Отец Пьер в задумчивости перебирал четки. На улице была ясная погода, и кюре обратил внимание, что так- же, как и вчера, чрез окно в склеп проник луч света. Скользя по пыльному полу, он передвигался к саркофагу и вскоре лег на лицо девушки. Священнику на миг показалось, что её густые ресницы на долю секунды вздрогнули, прикрываясь плотнее от яркого света. И тут, свершилось нечто невероятное: тело девушки начало рассыпаться в мельчайший, светлый прах. Сначала исчезло прекрасное лицо, затем, мягкой волной стал оседать на старый плащ легкий бархат платья. Но, ее спутник по смертному ложу, остался лежать без всяких изменений. В звенящей тишине склепа послышался легкий шорох: на грудь юноши осыпался легкий прах из пустеющей перчатки.

В склепе раздался дружный выдох, и люди, в неописуемом страхе кинулись вон из склепа. Остались только невозмутимый доктор, шеф полиции и побледневший священник с викарием. Да еще добряк смотритель: трясущийся от ужаса толстяк не осмелился оставить в страшном склепе своего давнего товарища – кюре.

Шеф полиции, наклонился над телом мужчины и осторожно высвободил из пальца пустой перчатки девушки серебряный перстень. Он дохнул на него, протер о рукав сюртука. На гладкой поверхности обрисовалась четкая гравировка: «M.L.P».

После короткого обсуждения, было принято решение о создании более обширной комиссии, по расследованию этого загадочного дела. А пока, оставили все, так как есть. Испуганные рабочие опустили могильную плиту на гробницу и все торопливо ушли. Склеп Ле Пенов опустел.

Дело оказалось очень непростым. Показания свидетелей происшедшего, подверглись большим сомнениям и недоверию. Создание комиссии, по разным причинам, затягивалось. Церковь протестовала, объявив вскрытие гробницы незаконным и аморальным фактом. А затем, случилось то, что отодвинуло на второй план многие вопросы: началась первая мировая война. О деле баронессы Мари, так его негласно окрестили полицейские, постепенно забыли. Или вернее, постарались забыть. Из свидетельств, остались только рапорт шефа полиции и отчет о первичном осмотре тел старым доктором. Доктор скоро умер, шеф полиции и детективы растворились на полях сражений. Тонкая папка с двумя документами затерялась в архивах, в которые впоследствии никто не заглядывал. У живых людей, были свои, живые заботы. И никому не было дела до странных смертей, немым свидетелем которых стал пятисотлетний склеп баронов Ле Пен. И может быть, неумолимое время разрушило и его. За ним, после смерти добряка смотрителя Блана, некому стало присматривать. Осталась только память, которая донесла до нас легенду о юной Марин. Мари — из тех, «кто приходит ночью!»

  • 28583
  • 0
  • Наверх