16 мая 2020

Расстрельная ночь.

гл 1. Буржуйский кот

Василий Шеин      В этом году  жестокие морозы держались почти до середины марта, но внезапно резко ослабели  и   запоздавшая  весна  давя    теплыми    ветрами на  залежалые  снега заторопилась на стылую землю.

В  воздухе, под просиневшим   небом,  запахло  особенной сыростью,  словно  тысячи  прачек разом  внесли  на досушку с  мороза в  тепло  дома  задубевшее,   простиранное  белье.

Сугробы,  еще  вчера  мерзлые  и  колючие,  на  глазах  оседали  рыхлыми   массами.  Они темнели  под  теплыми  лучами  солнца   вытаявшими на солнце крупинками, нанесенной  на  снег  зимними  ветрами, золы и пыли.

В  голых  ветвях деревьев  по весеннему шумел ветер.  Громко кричали суетливые  галки и вороны:  птицы радостно  приветствовали  перемену  погоды.  По  первым  проталинам  важно  и  независимо  вышагивали  большеносые  грачи. Они  временами  останавливались,  внимательно  вглядывались  в  подтаявшую  землю,  долбили  ее  тяжелыми  клювами,  не  забывая  с  предосторожностью  поглядывать  по  сторонам   блестящими  бусинами  гл

Возле  стоявшей  посреди  двора  телеги  звонко  переговаривалась  стайка  воробьев,  выклевывая  из  разопревшего  на солнце  конского  навоза  разбухшие  зернышки  овса  и  ячменя.

К  ним  с  большой  скрытностью,  припадая  гибким  телом  к  земле,  подкрадывался  белогрудый,  рыжий  кот.  Не  сводя  широко  раскрытых  глаз  с  потерявших  осторожность  пичужек,  кот  сжался  в  тугую  пружину  и  резко  оттолкнувшись  от  земли,  взвился  в  стремительном  прыжке.

Сухо  и  отрывисто,  разрывая  звуки  дня,  хлестким  ударом  щелкнул  винтовочный  выстрел.   Вслед  за  выстрелом,  на  секунду  наступила  звенящая  тишина,  после  которой  шумно  и  громко  взметнулись  в  небо  растревоженные  птицы.  Черные  галки  заполошно  закрутились  в  вышине, клубком  пролетали  над  телегой,  под  которой  бился   в  судороге  окровавленный  кот.

Кот  дернулся,  царапая  лапками  перемешанный  с   навозом  снег,  и  застыл,  уставившись,  незрячими  уже  глазами,  в  колесный  обод.

— Ну  зачем,  ты,  Федька,  животину  сгубил?  Не  настрелялся  еще  за  войну?

К   стрелявшему,  подходил  высокий,  худой  человек   в  солдатской  шинели.   Из-под  курчавой, мерлушковой папахи  сурово  и  осуждающе  глядели  светлые  глаза.

— А  чего  он  птицу   зорит?  Гад  рыжий!

Федька, широкоплечий  парень  лет  двадцати  пяти, пряча  от  подошедшего  к  нему  солдата  взгляд, озабоченно   передергивал  затвор  трехлинейки,  пытаясь  выбросить,  ставшую  на  перекос  гильзу.

— Так – тварь  он,  божья!  Его  дело птицу  ловить,  а  птичье  дело – спасаться!  Так  природой  устроено!  Для  чего  нам – то,  встревать  в  дела  ихние!

— Нет,  дядька  Степан!  То  кот – буржуйский!  Отожрался  на  дармовых  харчах, от  безделья  птицу  хватает!

— Это  люди,  меж  собой  грызутся,  а  животина  –  она  не  причем! – не  сдавался  пожилой  солдат.

— Сказано,  буржуйский  кот,  стало  быть,  и  есть  буржуйский!  Всему  конец,  всему  буржуйскому! – Федька,  наконец,   передернул  заклинивший   затвор.  Горячая  гильза  упала  в  лужицу,  остывая  слегка  зашипела;  —  Я  эту  тварь,  кину  вон  под  окно,  где  хозяева  его  сидят!  Пусть  видят,  что  с  ними  будет!

Светлые,  пшеничного  цвета  усы  молодого  солдата  шевельнулись,  открывая  оскалившиеся  в  недоброй  ухмылке  крепкие,  пожелтевшие  от  табака  зубы.

— Сегодня  кота,  а  завтра – хозяев!  К  стенке  их гадов,  в  расход!

Федька, сворачивая самокрутку,  облизнул  краешек  газетного  лоскута  бумаги.   Большие  руки  его   подрагивали,  просыпая  на мокрые сапоги крошки  крупно  нарубленного   табака.

— Тебе  что  кота,  что  человека  убить – все  едино! – тихо  проговорил  Степан; — Молод  ты  еще,  а  уже  озлобился!  Как  дальше – то,  жить  будешь?

— А  так  и буду! – дерзко  вскинул  потемневшие  глаза  Федор.  Тонкие  ноздри  его  прямого  носа  хищно  шевельнулись,  подбородок  вызывающе  выдвинулся  вперед.

Федька  закурил,  выдыхая  в  воздух  плотные  клубы  белого  махорочного  дыма.

— Война  не  вечна!  Кончится,  потому  как  рано  или  поздно,  все  заканчивается! – продолжал  Степан; — А  ты,  видать,  накрепко  к  ней  прикипел,  в  утеху  себе —  жизни  изводишь!  Не  по  совести,  этак!

— Ты  меня  не  учи!  Не  я  эту  войну  затеял,  и  не  по  своей  воле  к  ней  пришел!  Я,  может,  женился  бы  уже,  детишков   завел!  А  вместо  этого – контру бью! Сгорела  душа  в  окопах!

— Человек,  он  везде  человеком  должен  быть!  И  на  войне – тоже! —  продолжал  гнуть  свое  Степан; — Война,  она,  таже  работа!  Грязная,  подлая,  а  все – работа!  По  совести  ко  всему,  подходить  нужно!

Федор,  сплевывая  попавшие  на  язык  крупинки  едкой  махорки,  пристально  смотрел  на  пожилого  солдата.  Глаза  его  начали  темнеть,  от  плохо  скрываемой,  внезапно  проявившейся   ненависти,  углублялись,  теряясь   в  черном  провале    расширившихся   зрачков!

— Ты,  я  погляжу,  больно  жалостлив  стал!  Меня  сволочишь!  А  не  ты  —  ли,  на  неделе,  в  конвое  стоял,  когда  врагов,  над  яром,  в  распыл  пускали?  Или  мимо  целил? —  на  широких  челюстях  Федора,  заходили,  взбугрились  твердым  камнем,  желваки  мышц!

— Было  дело! – нехотя  согласился  Степан;  —  Стрелял,  как  все!  А  вот  только  злобы  бешенной,  собачьей,  как  у  тебя,  у   меня  к  убиенным  –  нет!  И  крест  на  мне  есть!

Губы  Федора  мелко  задрожали,  черные,  незрячие  от  нахлынувшего  бешенства  глаза,  намертво  впились  в  спокойное,  усталое  лицо  Степана!  В  уголке  губ  зашевелился,  вскипая  желтой  пеной  клубочек  слюны! Широко  зевая  раскрытым  ртом,  судорожно  дергая  заросшим  светлой  щетиной  кадыком,  Федька  натужно  и  тяжко  захрипел  сдавленным  горлом:

— Крестов,  дядька,  у  меня  —  поболее   твоего!  Два  Георгия,  да  три  ранения,   и  контузия   от  трехдюймового  снаряда,  в  придачу  к  ним!  А  тебя,  падлу,  за  такие  слова – как контру,  в  распыл   пустить   надо!   Застрелю!  — просипел   Федор,  сжимая  винтовку  враз  побелевшими  руками!

— Кто  стрелял? – раздался  вдруг  громкий  командный  голос; — Боец  Трофимов,  почему  посторонний  человек  на  твоем  посту?

С  крыльца  высокого,  отстроенного  на  глубоко  врытом  в  землю  подвальном  фундаменте,  купеческого  особняка,  грузно  спускался  широкоплечий  человек  в порыжелой  кожаной  тужурке и черной  казачьей  кубанке.

Крепко  вдавливая  в  подтаявшие  льдинки сапоги,  он  подошел  к солдатам  и  вопрошающе  строго  уставился  в  них  круглыми  глазами.

Степан,  при  подходе  начальника,  по  въевшейся  намертво  солдатской  привычке,  вытянулся  во  фрунт.  Федор,  как – то  сник, нехотя  отвел  от  старого  солдата  сразу  потухшие  глаза,  уставился  взором  в  затоптанный,  перепачканный  грязью  снег.

— Дозвольте  доложить,  товарищ  комиссар! – спокойно  заговорил  Трофимов;  —  Неувязочка   вышла!  Боец  Воробьев – кота  углядел,  что  птиц  скрадывал! Ну  и  пальнул  сгоряча,  не  подумавши!   По  глупости  это,  товарищ  комиссар,  молод  еще!

— По  глупости,  говоришь? –  глаза  комиссара  холодно  построжали.  Командир  прочно,  словно  влитой  в  землю,  стоял  на  широко  расставленных  ногах,  заложив  большие  пальцы  рук  за  солдатский  пояс,  с  которого,  на  правое  бедро  свисала  дощатая  кобура  маузера.  Невысокий  и  широкий,  похожий  на  квадратную  глыбу,  комиссар  словно  нависал  над   присмиревшими   бойцами,  давя  их  пристальным,  тяжелым,  взглядом.

— Что-то  ты,  зачастил  с  глупостями,  боец  Воробьев! – голос  комиссара  звучал  тихо  и  ровно,  но  от  того  казался  еще  жестче:  — Ты  почему  оставил  свой  пост?  Твое  место  у  ворот!  Кругом!  Шагом  марш!

Воробьев  нехотя  повернулся,  и  не  торопясь,  с  показной  ленцой,  пошагал  к  оставленному  посту.

— Распустились!  — крикнул  ему  в  спину  комиссар:  — И  тварь  убитую,  подбери  со  двора!

Федор,  также  нехотя,  обернулся  на  окрик,  подошел  к  телеге,  взял  за  хвост  убитого  кота  и  пошел  в  глубину  разоренного, недавно еще    ухоженного  двора. Проходя  мимо  дома,  солдат  все  — таки  не  удержался,  и  с  силой  кинул  трупик  животного  в  темнеющий  провал  подвального  окна.  Кинул,  и  резко  повернувшись,  быстро  пошел  к  воротам.

Кот,  мелькнув  в  воздухе,  глухо  стукнулся  своим  остывшим  телом  о  каменную  кладку  окна,  прижался  к  мутному  его  стеклу  оскаленной  мордой,  с  примерзшими  к  ней  крупинками  окровавленного  снега.

Комиссар  с  Трофимовым  стояли  неподвижно,  осуждающе  глядя  в  спину  удаляющегося  бойца.

Хлопнула  дверь,  и  из  подвального  помещения  выбежала  худенькая   девочка  лет  двенадцати,  укутанная  в  старенький,  заношенный   полушалочек.   Она  подбежала  к  углублению  окна,  стала  на  коленки,  и  испуганно  взглянув  в  сторону мужчин,  жалобным  голосом  позвала;

-Кузя!  Кузенька!

Девочка  нагнулась  ниже,  пытаясь  достать  тонкой  ручонкой  рыжий  комок  неживого  тела  своего  любимца.

Степан,  с  досадой  крякнув,  подошел  к  склонившейся  девочке  и  тяжелой  рукой  тронул  ее  за  остренькое  плечико.

— Будет,  дочка!  Ему  не  поможешь! А  ты  —  беги,  застудишься  еще! – сокрушенно  проговорил  он,  помогая  девочке  подняться; — Беги  к  своей  мамке,  иди  милая!

Девчонка  глянула  на  пожилого  солдата  большими,  залитыми  слезой  глазами,  и   укутывая   в  полушалок  зареванное  лицо,  убежала  вниз.

— Война,  проклятая! – сердито  вымолвил  комиссар,  доставая  из  кармана  короткую,  с  широкой  чашечкой,  трубку: — Что  с  людьми  делает!

— И  то,  правда! – охотно отозвался  подошедший  Степан:  — Из  одной  войны  едва  вышли,  так  в  другую  ввязались,  еще  похлеще,  чем   первая!

Комиссар,  набивая  табаком  трубку,  непонимающе  обернул  к  солдату  большое,  с  набухшими  мешочками  век,  лицо.  На  щеке  темнела  припухшая  вмятина.  Видать,  прилег  вздремнуть  на  часок,  да  подкинулся  на  звук  выстрела.

— Я  про то,  товарищ   комиссар,  что  на  фронте  ясность  была!  Ты  здесь,  а  там – австриец,  враг!  Линия  была!  А  сейчас  —  где  фронт,  где  друг,  где  враг —  и не  разберешь!  Со  своими,  с расейскими —  цокнулись!

— Ты  это  брось,  боец  Трофимов! –  размягчевший  было  голос  комиссара  посуровел  и  окреп: — Та  война,  была  царем  затеяна  для  пользы  империалистов,  а  нынче  —  другое!  За  свое,  рабоче — крестьянское  дело  бьемся!  И  биться  будем  насмерть,  пока  не  уничтожим  всех,  кто  против  власти  Советов!

Комиссар  сердито  попыхивал  сопящей  трубкой,  неприязненно  поглядывая  на  солдата.

— Оно,  конечно так!  — быстро  проговорил  вытянувшийся  во  фрунт  Трофимов:  —  За  свое  и  жизнь  положить  не  жалко!  Только,  страшно  все  это!  Душа  болит! – тихо  прибавил  он.

— Панические  разговоры  ведешь,  боец!  Не  скатись  со  своей  жалостью  в  контру!  Тут  так,   либо  мы – либо  нас!  Другого  не  дано!  Вся  Рассея,  на  дыбы  поднялась!  Гляди,  Трофимов!  Коли  что,  пощады  не  будет!

— Да  я  так,  товарищ  комиссар! – испуганно  отшатнулся  от  набычившегося  командира  Степан;  —  Больше  по  темноте  своей,  по  незнанию!  Да  и  засиделись  мы,  в  городке  этом  без  дела  солдатского!  Считай,  уже  с два   месяца  как  контру  стережем,  да  за  бугор  их  выводим! Истомились  без  настоящего  дела!  Вот  и  блажь  нападает!

— Будет,  Степан,  еще  дело!  Много  делов  и  боев  впереди!  Со  всех  сторон  сила  буржуйская  поднялась!

— А  все — таки,  долго  нам  здесь  еще  стоять? – не  очень  настойчиво  спросил  Степан.

— Сегодня  должен  приехать  товарищ  из  ГУБчека!  Вот  и  решим, как  до  конца  зачистить  от  врагов  город!  Да  и  с  этими,  тоже  разберемся!  — кивнул  комиссар  в  сторону  подвального  окна.

— Не  с  любопытства  я, товарищ  комиссар,  спрашиваю!  Крестьянин  я!  Уже  четвертый  год  как  сохи  в  руках  не  держал, ночью  детки  малые  снятся,  земля  вспаханная!  Скорей  бы  закончить  все!  А  так,  я  —  ничего,  служу  исправно!  Приказывайте!

— То-то! – удовлетворенно  проговорил  комиссар,  выколачивая  трубку  об  поднятые  вверх,  связанные  концами  дышла  телеги,  и  по  хозяйски  зашагал  по  двору,  проверяя   расставленные   посты…

Расстрельная ночь. гл 2. Арестанты

В  комнате  подвала,  добротно  отстроенного  особняка,  было  сумрачно,  но  сухо  и  довольно  тепло.  Неяркий  свет  проходил  через  мутные  стекла  двух  оконных  проемов,  выходивших  во  двор  почти  на  уровне  земли.  Дом  принадлежал  известному  в  небольшом  уездном  городке  купцу  Воскобойникову.   Помещение,  в  котором   находилось  несколько  человек,  использовалось  по  видимому  в  складских  целях,  на  это  указывали  валяющиеся  на  полу  обрывки  ценников  на  товары  и  застарелый  помет  вездесущих  мышей.

Обстановка  комнаты  была  скудная.  Несколько  деревянных  скамеек,  грубо  сколоченный  дощатый  стол  с  крестообразными  ножками,  на  котором  стоял  большой  медный  чайник  с  холодной  водой,  несколько  жестяных кружек.  В  одном  из  углов  кинута  охапка  вымолоченной  ржаной  соломы,  стояло  ведро  для  естественных  нужд,  прикрытое  куском  плотного  картона.

— Печь  на  кухне  затопили!  — сказал  приземистый,  бородатый   человек,  в  теплой  суконной  поддевке,  надетой  на  мягкую  рубаху  с  цветастым,  бархатным  жилетом;  —  Стало – быть,  и  до  ужина  недалече!  Белые,  красные  —   все  жрать  хотят,  особенно  если  едят  чужое!

Бородатый,   стоял   прислонившись  к  теплой  стене,  плотно  прижимаясь  к  ней  спиной  и  широким  задом.

— Хорошо,   что  сюда  нас  заперли!  —  продолжал  он;  — Стряпка,   через  стену! А  я,  что  бы  товар  в  сухости  держать,  дрова  сэкономить,  печные  колодцы  в  стену  то  и  вывел!  Если – бы  где  во дворе  держали нас,  давно  уж  от  холода  околели бы!

— Да,  Иннокентий  Павлович!  Дом  у  вас,  знатно  строен!  Всем  известно!  —  поддержал  беседу  человек  лет  пятидесяти,  в   добротном  сюртуке,  с  галстуком  на  мятой,  не  совсем  свежей,  рубахе.

— На  века – деды  строились,  Виктор  Сергеевич!  Полста  лет  дом  стоит,  и  еще  двести  стоять  будет,  если  не  сожгут – энти! – кивнул  купец  в  сторону  мутных  окон;  —  С  них,  гляжу,  станется!  Двор – то,  начисто  разорили!

Тот,  кого  купец   назвал  Виктором  Сергеевичем,  сидел  на  лавке   возле  стола,  облокотившись  об  него  руками.  Тонкое интеллигентное  лицо,  с  небольшой,  ухоженной  бородкой  и  усами,  на  голове —  непокорная  шапка  вьющихся,   полуседых  волос.  Из — под  позолоченой   оправы  очков,  внимательно  и  вдумчиво  глядели  карие  глаза.

Белыми,  тонкими  пальцами,  Виктор  Сергеевич  достал  из  лежащей  перед  ним  коробки  папиросу,  размял  ее  и  с  нескрываемым  удовольствием  закурил,  закрыв  в  блаженстве  глаза  и  слегка  откинувшись  назад.

— Вот  Вы,  Виктор  Сергеевич,  вроде  как  человек  образованный,  с  понятием,  стало  быть! Сами  — доктор  известный,  а  губите  себя  отравой   непотребной!  Как  понять  такое?  Поясните  мне,  купчишке  глупому!

— А  вот  так  и  понимайте!  —  улыбнулся  тонкими  губами  доктор;  — Слаб  человек,  всяко  к  порокам  тянет!  Так  и  я,  других  лечу  да  учу,  а  сам,  выходит,  поступаю  наоборот!  А  ведь  это  —  ханжеством  попахивает!   Точно  ли  я  —  ханжа,  милейший  Иннокентий  Павлович?

Доктор  негромко  засмеялся, держа  на  отлете  руку  с  дымящейся  папиросой.

В  темном  углу  комнаты,  на  лавке  сидел  худой,  молодой  человек,  зябко  запахнувшись  в  отвороты  поношенной  студенческой  шинели,  низко  надвинув  на  лицо  фуражку  с  треснувшим  лаковым  козырьком.

От  звуков  смеха  доктора,  молодой  человек  вздрогнул  и  поднял  лицо.  Длинные,  неопрятные  волосы  его  спускались  на  залоснившийся  ворот  шинели.  Вытянутое,   желтого  цвета   узкое  лицо,  лихорадочно  блестевшие  глаза,  резкие   и  порывистые  движения,  указывали  на  его  явно  неуравновешенный  и  истерический  характер.

Молодой  человек  огляделся   сильно  увеличенными  толстыми  стеклами  круглых  очков   темными  глазами,  и  снова  уткнулся  длинным,  тонким  носом  в  ворот  шинели,  старательно    проталкивая   свои   руки  в  ее  рукава.

— А  вы,  господин  студент,  зря  этот   угол  облюбовали! – участливо  и  дружелюбно  посоветовал  купец; — Сыровато  там,   лихоманка   приключится  —  спасать  вас,  не  кому!  Шли  бы  к  нам,  печь  теплая,  места  —  всем  хватит!

Молодой  человек  выпрямил  спину,  гордо  откинул  назад  сальные,  покрытые  перхотью  космы  волос;

— Сколько  раз,  вам  говорить,  сударь! – голос  его  звучал  резко,  отрывисто;  —  Я  вам  —  не  студент!  Я  —  идейный  борец  за  всеобщее  равенство,  и  полную  свободу  личности!  И  —  прошу  вас,  не  мешайте  мне!  Я  —  занят!

-Так, так!  —  добродушно  проговорил  доктор,  попыхивая  папиросой;  — А  позвольте  вас  спросить,  чем  же  это  вы  заняты!  Штудируете  во  сне  труды  ваших  учителей  —  Кропоткина  да  Бакунина?

—  Какое  вам  до  этого,  дело!  —  молодой  человек  вызывающе  выставил  вперед  длинный  подбородок;  —  А  чем  хуже,  скажите  мне,  мои  учителя – ваших  Сеченовых  да  Пироговых?

— А  тем,  батенька,  что  мои  Сеченовы  да  Пироговы,  как  вы  изволили  их  назвать,  исцеляют  плоть  человеческую!  А  в  здоровом  теле,  как   известно  и  здоровый  дух!  —  добродушно  пояснил  доктор;  —  А  ваши,  своими  идеями  разрушают  и  развращают   разум  людей,  а  стало  быть,  и  плоть  их!  Вот   так-то,  милейший!

-Я   отказываюсь,  дискутировать  с  вами!  —  снова  дерзко  ответил  доктору  его  оппонент;  —  Все  равно  вам  не  понять  наших  высших  идей  и  стремлений!

— Да  куда — уж  нам,  безыдейным,  до  вас!  —  с  легкой  иронией  парировал  врач;  —  Ваша  цель  —  святая!  Ваша  цель,  даже  не  демократия,    а  —  супердемократия!  Одним  словом —  анархия  мать  порядка!

Анархист  ничего  не  ответил.  Он  снова  съежился  в  своем  темном  углу,  став  похожим  на  большую  и   худую,  нахохлившуюся   птицу.

Купец,  с  любопытством  и  непониманием,  вслушивался  в  словесную  перепалку  доктора  с  анархистом.  Широкий  лоб  его,  под  умасленными, расчесанными  надвое  волосами,  наморщился,  как  бывает  у  человека   силящегося  разгадать  сложную  задачу.

— Мудрено  вы  толкуете,  господин  доктор!  — проворчал  он;  —  Нам,  темным,  и   того  что  есть —  не  понять!    А  тут  еще  анархисты  —  какие  то! Кто  они  такие   Виктор  Сергеич,  белые,  красные  или  кто?

Доктор  снова  добродушно  рассмеялся.  Смех  у  него  был  хороший,  не  обидный  и  доброжелательный.

— Ну,  с  этим  молодым  человеком  мне  все  понятно!  Диагноз  прост – AS.MENTIS (душевное  расстройство).  А  вам — то  это  зачем,  милейший  Иннокентий Павлович?  Ваше  дело  торговое,  к  чему  вам  политика?

— Вы,  что- то  про  меня   сказали?  —  встрепенулся  анархист.

— Пустое,  батенька,  вас  —  мало  касается!  Так,  белиберда  иностранная!  —  небрежно  отмахнулся  от  него  доктор,  а  сам  внимательно  и  вдумчиво  всмотрелся   в  заволновавшегося  купца.

— А  затем,  господин  доктор, что  голова  кругом  идет!  И  то,  кого  сейчас  только  нет!  И  социалисты,  и  демократы,  большевики  эти,  да  еще  зеленые  и  красные!  И  все  —  за  народ!  А  я  ведь, тоже  народ!  Кто  и  за  что,  меня  в  моем  же  доме  запер?  И  кто —  вызволять  будет?  Хочу  понять  про  все  это!  Должен  ведь  я,  про  свою  судьбу,  про  жизнь —  знать  и  решать!

Доктор,  вдруг  с  каким-то  отрешенным  и  усталым  видом,  посмотрел  на  купца,  безразлично  вертя  в  руках  коробку  папирос.

— Боюсь,  дорогой  мой,  что  за  нас  —  уже  все  другими  решено!  —  тихо  пробормотал  он.

Купец  не  расслышал  реплики  врача  и  с  горячностью  продолжал  свою  речь.

— Я,  в  вас  Виктор  Сергеевич,  нисколько  не  сомневаюсь,  потому  и  прошу  разъяснений!  Весь  уезд,  знает  о  вашей  добропорядочности!  За  то,  видать,  и  пострадали!  Помощь  оказали  не  ведомо  кому!  Вот  и  сидите,  рядом  со  мной,  за  доброту  свою!

— Другой  случай,  батенька!  Не  о  том  выговорите!  Я  —  доктор!  Клятву  Гиппократа  давал  и  тем  самым,  людям  на  служение   присягнул! И  мне  безразлично,  кем  по  убеждениям  и  по  жизни  является  человек!  Для  меня,  все  обратившиеся  ко  мне  за  помощью – одинаковы,  пациенты!

— Хорошо  сказано,  да  на  деле, плохо  вышло!  — проговорил  купец,  глядя  на  еще  одного  человека,  находящегося  в комнате; — По всему,  видать,  дворянского  сословия  господин  ваш, да  еще,  как-бы не  из  офицеров!

Человек,  о  котором  заговорил  купец,  сидел,  откинувшись  спиной  и   затылком  на  стену,  подняв  к  верху  красивое,  мужественное  лицо.  На  вид,  ему  было  лет  сорок – сорок  пять,  впалые,  бледные  щеки  покрытые  светлой  щетиной.  Под  подбитой  мехом  бекешей  виднелся  мундир  из  дорогой  ткани,  какие  носили  офицеры  высшего  командного  состава.  Да  и  во  всем  его  внешнем  облике,  даже  в расслабленной,  утомленной  позе,  ощущалась  большая  внутренняя  воля  и  привычка  не  только  повелевать,  но  и  самому,  беспрекословно  исполнять  приказания.

Человек,  вероятно,  дремал,  по  крайней  мере,  он  никак  не  реагировал  на  события  происходящие  в  комнате,  или  просто  не  хотел  вмешиваться  в  разговор.   Сидел  тихо,  бережно  придерживая  левую  руку,  лежавшую  у  него  на  груди.

Доктор,  также,  внимательно  вгляделся  в  сидящего,  затем  поднялся,  и  подойдя  к  нему  коснулся  тыльной  стороной  руки  бледного его  лба. От  этого  легкого  прикосновения,  человек  вздрогнул  и  открыл  глаза.

— Ну-с,  милейший,  как  вы  себя  чувствуете?  — бодрым  голосом  спросил  его  доктор;  —  Температуры  нет?

— Благодарю  вас,  господин  врач!  Вроде  — нет!  Знобит  только,  немного!

— Это  от  потери  крови,  пройдет! – пояснил  Виктор  Сергеевич;  —  Рана  у  вас  не  опасная,  но  какое  то  время,  побеспокоит!  Вам  бы,  батенька,  в  госпитале  подлечиться!  Хорошо – успел  для  вас сделать  все  что  мог,  и  так,  считай  с  операционного  стола,  товарищи,  забрали  вас!  Да  и  меня,  прихватили!

— Я  виноват  перед  вами,  доктор!  — сказал  было  мужчина,  но  врач  прервал  его,  досадливо  махнув  рукой;

— Перестаньте,  любезный!  Я —  всего  лишь  исполнял  свой  долг!  А  вам,  советую    побольше  отдыхать! Хотя условия,   к  моему  сожалению,  весьма  далеки  от  курортных!  — доктор  с  осуждением  оглядел  комнату  подвала.

— Я  бывал  в  условиях  гораздо  хуже  этих,  уверяю  вас! —  человек  благодарно  кивнул  головой  и  снова  устало  закрыл  глаза.

Купец  сокрушенно  вздыхал,  слушая  разговор, досадливо  покряхтывал,  переводя  взгляд  с  одного  собеседника  на  другого.  Доктор  снова  вернулся  за  стол. Все  замолчали.

Но,  Иннокентий  Палыч,  выдержав   приличную  по  его  мнению  паузу,  снова,  деликатно  покашливая  обратился  к  врачу.

— Так  как  же,  Виктор  Сергеевич,  вопрос  мой?  Хочу  знать  за  что…..

Закончить  свой  вопрос  купец  не  успел.  Во  дворе  что то  приглушенно  хлопнуло,  послышались  голоса   людей,  чей  то  начальственный  окрик…

— Никак  стреляют! – взволнованно  произнес  купец,  внимательно  вслушиваясь,  пытаясь  понять  суть  происходящего  на  воле.

— Выстрел —  винтовочный,  из  трехлинейной! – негромко  произнес  задремавший  было  офицер.  Он  немного  подождал,  вслушиваясь  в  дворовые  звуки,  и  снова  откинулся  к  теплой  стене.

Купец  осторожно  подошел  к  окну, привстал  на  носках  сапог,  опасливо  вглядываясь  в  мутное,  засиженное  мухами,  стекло.

— Затихли!  —  почему  то  шепотом,  произнес  он,  и  ничего  не  разглядев,   тяжко  вздохнул,  снова  оборачиваясь   к  доктору.

Но  продолжить  разговор  им  так  и  не  удалось. На  улице  послышались  звуки  шагов,  и  что- то  тяжелое  ударилось  в  раму  подвального  окна.

Купец  обернулся  на  звук  глухого  удара  и  снова  вернулся  к  оконному  проему,  силясь  рассмотреть  то,  что  упало  в  него  с  улицы.  Он  внимательно  вгляделся  и  вдруг  резко  отшатнулся!  Мелко  крестясь  дрожащею   рукою,  человек  попятился  в  глубину  комнаты,  не  сводя,  с  чего- то  увиденного  им,  испуганных  глаз!

-Кот!  Ей  богу  кот!  —  пробормотал  он  глядя,  на  прижавшуюся  к  окну  окровавленную  морду   убитого  животного.  Отойдя  от  испуга,  подошел  поближе  и  добавил;  —  А  ведь,  наш  кот!  Дочки  кухаркиной! А  вот  —  и  ее саму  вижу,  пожалеть  пришла!  Плачет,  горемычная!

Купец  обернулся  к  людям,  достал  из  широкого  кармана  клетчатый  платок,  утирая  им  враз  вспотевшее  лицо!

— Зачем  скотину – то,  чем  она,  виновата  стала? —  спрашивал  он;  — Кот  справный был!  Пакостил —  в  меру,  службу  свою   исполнял  честно,  мышатник   хороший!  Он  то,  чем – властям  не  угодил?  Дитя,  хоть  бы,  пожалели!

Мужик  горестно  вздохнул!  За  стеною,  в  кухне,  слышался  приглушенный  плач  ребенка  и  чей – то,  монотонно  бубнящий,  явно  женский,  голос,    вероятно   успокаивающий   дитя.

Купцу  —  никто  не  ответил,   никому  не  хотелось  говорить.

Расстрельная ночь. гл 3. Святой отец и Михейка

В  тишине,  прерываемой  молитвами  и  бормотаниями  донельзя  огорченного  Иннокентия  Павловича,  просидели долго,  наверное  около   часа.

В  коридоре  подвала  послышались  шаги.  Скрежетнул   царапающим  железным  звуком  отпираемый  замок,  лязгнул  засов,  и  в  комнату  вошла  невысокая,  очень  полная  женщина,  неся  перед  собой  исходящий   паром  котелок  с  вареным  картофелем, на  котором  стояла  деревянная  плошка  с  солью  и  крупно  нарезанным  луком.  Женщина  отворачивала  от  горячего  пара широкое,  зареванное  лицо,  с  красными,  распухшими  от  слез  глазами.  Сопровождающий  ее  красноармеец  Трофимов  бережно  прижимал  к  шинели  каравай  черного  хлеба,  в  свободной  руке  он  держал  небольшое  ведерко  с парящим  кипятком.

— Кушайте,  родимые!  На  здоровье,  кушайте!  —  женщина,  привычным  движением  обмахнув  фартуком  плохо  струганые   доски,  расставляла  еду,  жалостливо  поглядывая  на  мужчин.   Трофимов  перелил  кипяток  в  стоящий  на  столе   чайник  и  отошел  к  двери.

Доктор,  купец  и  проснувшийся  офицер,  подошли  к  столу,  усаживались  на  лавки.  Зашевелился  в  своем  углу  идейный  анархист.

Стряпуха  стояла   подперев  пухлым  кулаком  широкую  розовую  щеку,  смотрела  на  оголодавших  людей  своими  маленькими,  залитыми  слезой   глазами  и  вдруг  громко  взвыв  повалилась  на  колени,  крепко  обхватив  ноги  опешившего  от  неожиданности  купца.

— Батюшка,  Иннокентий  Палыч! – навзрыд  заголосила   она:  —  Исхудал – то  как!  За  что  ты  муки  принимаешь? Плохо  нам  без  тебя!  Дом,  усадьба —  все  рушится!  Все  вынесли,  Куземку,  кота,  и  то – застрелили!  Как  мы  будем  жить, сиротами?

-Уймись,  уйди  окаянная!  — перепуганный  купец  вскочил,  яростно  отдирая  от  себя  руки   вцепившейся  в  него  женщины;  — Ровно  по  покойнику  воешь!   Замолчи,  тебе  говорю,  дуреха!

— Так  как,  как  смолчать,  родимый!  Что  кругом  деется!  — женщина,  всхлипывая,  тяжело  поднималась  с  колен.  Поднялась,  и  испуганно  оглянувшись  на  смущенно  переминавшегося   с  ноги  на  ногу,  стоявшего  у  двери  Степана,  низко  нагнулась  к  столу  и  сдавленным  голосом  прошептала:
— Так бьют,  людей!  Страшно  как!  Почти  каждое  утро  за  реку  выводят!  Замер  город,  народ  в  страхе,  а  и  бежать – то  не  куда!

У  двери  закашлял,  затопал  тяжелыми  сапогами  Степан.

— Ты,  баба, того!  Уходи  быстрее!  Не  положено  разговоры  вести! Меняй  нужное  ведро  и  уходи!

Стряпуха  обвела   печальными   глазами,  поднявшихся   из — за  стола   людей,  низко  поклонилась   им  и  своему  хозяину.

— Прощай,  батюшка,  Иннокентий  Палыч!  Прости,  коль  в  чем  тебе  согрешила!

— И  ты,  прости  меня,  Ефросиньюшка!  Не  держи  зла,  если  есть  за  что!  —  растроганный  купец   обнял  мягкие  плечи  женщины,  и  не  удержавшись,  шепнул  ей  в  ухо:  — Ты,  Фрося,  если  что  про  нас  узнаешь,  постарайся,  упреди  как сможешь!  Все  —  легче  будет,  когда  знаешь!

… Ели  в  молчании,  почему  то  сразу  ставшую  невкусной,  пищу.  Анархист  подошел  к  столу,  взял  несколько  картошек,  густо  посолил  ломоть  хлеба  и  снова  удалился  в  свой  угол.  Съев  свою  долю,  не  глядя  ни  на  кого  налил  в  кружку  кипятку,  снова  уселся  на  своем  месте,  сгорбился,  грея  худые  пальцы  о  горячую  жесть. Купец  с  сожалением  посмотрел  на  него  и  перевел  свой  вопрошающий  взгляд  на  доктора.  Тот  поняв  немой  вопрос  купца,  пожал  плечами  и  покачал  головой.  Анархиста  оставили  в  покое,  словно  не  замечая  его  присутствия.

После  ужина  потянулись  томительные  часы  ожидания   наступления  ночи.  Говорить  ни  о  чем  не  хотелось, каждый  думал о  своем…

… На  улице  заметно  похолодало.  Натаявшие  за  день  лужицы  подмерзли  и  звонко  хрустели под  сапогами  постовых,  несущих  охрану  у  ворот  усадьбы.  Федор  курил  едкую  махорку,  хмуро вглядываясь  в  наступавшую  темноту.

Угомонившиеся  к  вечеру  птицы,  редкими  стайками  потянулись  со  двора  в  сторону  ближнего  перелеска,  устраиваться  на  ночлег. В  окнах  домов  затеплился  неяркий  свет,  электростанция,  не  смотря  на  прошедшие  через  городок  бои,  пока  еще  работала.

На  крыльцо  вышел  комиссар.  Он  не  ложился  отдыхать,  с  часу  на  час  ожидая  приезда  товарища  из  ГУБчека.

…Сумерки  заполняли  подвал  быстрее,  чем  комнаты  в  высоких  домах,  и  были  как  бы  густыми  и  вязкими, почему — то казалось,  что  их  можно  было  даже  потрогать.    Загоревшаяся   в  подвальной   комнате   электролампочка  не  смогла  справиться  с  ними,  бессильно   оставив  темноту  в  дальних  углах.

Углубившийся  в  свои  мысли доктор  неторопливо  прохаживался,  в  сотый  раз   меряя  шагами  комнату. Вдруг  его  что — то  заинтересовало,   и  он  остановился,  прислушиваясь  к  смутному  гулу  голосов  раздававшихся  на  улице.  Голоса  переместились  со  двора  в  коридор  подвала,  снова  заскрежетали  засовы,  и  в  открывшуюся  дверь  подслеповато  щурясь  на  свет  вошел  человек   среднего  роста,  но  настолько  широкий,  что  казался  почти  круглым.  Одет  он  был  в  темную  рясу  священнослужителя,  и  закрывал  своим  тучным  телом  весь  дверной  проем,  а  так  же,  стоявшего  у  него  за  спиной  черного,  лохматого  мужика,  который  вытягивал  шею  из-за  его  плотного  плеча.

Вошедший,  грузной  походкой  указывающей  на  сильно  развитое  плоскостопие,  прошел  на  середину  комнаты.

— Храни  вас  Господь! – ломким,  прерываемым  хриплым  дыханием  баском,  поприветствовал  он  находящихся  в  помещении  людей.

— Батюшка!  Отец  Анастасий,  как  же  так? – ахнул  изумленный  купец. Оправившись  от  короткого  замешательства,  он  кинулся  к  священнику, и  в  порыве  благоговейной  страсти   приложился  к  его  пухлой  руке.

— Воистину,  неисповедимы  пути  Господни! —  пророкотал  поп,  вглядываясь  в  склонившегося  перед  ним  человека, и  признавая  в  нем  своего  давнего  знакомца,  широким  крестным  знамением  осенил  голову  и  спину  купца.

— Довелось  ныне и мне,  пострадать  за  веру  православную,  Иннокентий Палыч!  Возведен  я,  господами —  товарищами,  на  Голгофу  местную,  вместе  с  разбойником  неизвестным,  как  и  Спаситель  наш! – сдерживая  легкую  улыбку,  священник  кивком  головы  указал  себе  за  спину.

Отец  Анастасий  дышал  шумно  и  натужно,  широкая  грудь  и  объемистое  чрево  его  бурно  вздымались  под  просторной  рясой.  По  вискам  и  раскрасневшемуся  лицу,  заросшему  короткой  золотистой  бородой,  стекали  крупные  капли  пота.  Шея  попа  была  коротка  и  толста,  от   этого,  если  требовалось  повернуться  к  собеседнику,  он  грузно  поворачивался  к  нему  всем  корпусом,  либо  останавливался  перед  человеком  и  смотрел   в  его  лицо  высоко  подняв  голову,  по — детски  наивно  приоткрывая   пухлые  губы.

Священник  был  явно  близорук,  но  очками  почему-то  пользоваться   не  любил  и  надевал  их  крайне  редко,  хотя  всегда  носил  их  при  себе  в  футляре  из  голубого  бархата. Взгляд  его  выпуклых,  водянистого  цвета  глаз был  всегда  открыт  и  добродушен. Лет  ему  было  чуть  больше  тридцати,  но  излишняя  полнота  несколько  старила  священнослужителя,  хотя  впрочем,  это  ничуть  не  мешало  ему,  напротив – придавало  основательность  и  солидность.

Отец  Анастасий  появился  в  городе  лет  шесть  тому  назад,  заняв  место  отошедшего  по  причине  возраста  от  дел  престарелого  священника,  чем,  как  оказалось,  местные  прихожане  были  основательно    огорчены.

Молодому  батюшке,  поначалу,  в  упрек  ставили  все – веселый, энергичный  нрав, не  совсем  уместные  шутки,  неуемное  увлечение  хорошей  пищей  и  горячей  банькой.  Слышно  было  даже  о  просьбах  некоторых  прихожан  по  его  смещению,  однако,  казалось  бы  внешне  вызывающие  пороки  священника  неожиданно  для  всех  сослужили  ему  хорошую  службу.

Батюшка  оказался  на  удивление  неутомим  и  изворотлив  в  делах как  церковных,  так  и  мирских.  Расположение  мужчин  он  завоевал  острым  умом  и  пониманием,  казалось  бы,  всего  на  свете.  Одинаково  здраво  рассуждал  о  делах  веры  и  о  политике,  со  знанием дела  разглядывал  оскаленные  зубы  необъезженного  жеребца,  сдерживая  его  неуемную   прыть  короткой  рукой,  выказывая  темсамым  немалую  физическую  силу.  Женщины  были  покорены  его  обаятельной  улыбкой  и  галантным  отношением  к  ним,  душевно – проникновенными  проповедями  и  речами,  в  которых  ощущалось  понимание  жизни  и  развитость   ума.

Вскоре  отца  Анастасия  стали  приглашать  в  дома  на  различные  семейные  праздники  и  другие  мероприятия. Батюшка  охотно  принимал  приглашения,  но  являлся  как  правило  один,  оставляя  дома  свою  жену,  и  не  в  пример  дородным  родителям — худенького,  семилетнего  сынишку.  В  гостях  он  непременно  становился  душой  компании,  вел  себя  непринужденно,  много  ел,  пил  вровень  со  всеми,  но  от  выпитого —  становился  только  веселее  и  общительнее.

Церковные  дела,  приходившие  при  старом  священнике  в  медленный  упадок,  пошли  на  подъем.  Увеличились  пожертвования,  не  малая  толика  которых уделялась  на  нужды  бедных  и  больных,   волею  судьбы  попавших  в  тяжелую  для  них  ситуацию людей, чем  молодой  священник  скоро  заслужил  любовь  и  понимание  со  стороны  малоимущей  паствы.  Не  слыл он  так – же  и  стяжателем,  о  чем  иногда  напоминал  своему  приходу,  укоряя  иных  служителей  церкви и прихожан  в  излишней  роскоши и неумеренных тратах.

Домашний  быт  его  семьи  был  прост  но  основателен, однако   батюшка   не  отказывал  себе  в  праве  щегольнуть  дорогой  шелковой  рясой  и  массивным  золотым  перстнем  на  толстом  пальце,  справедливо  указывая  при  этом,  что  пользоваться  честно  заработанным  добром  не  считается грехом.

Церковную  копейку  он ценил  крепко,  даром  не  отдавал.  Не  раз  поп  доводил  до  яростного  исступления  купцов,  имевших  с  ним  дела  по  храмовым  нуждам.  Положенные   по  его  чину  обряды  и   службы,  проводились  им  неукоснительно  верно  и  благолепно.

Все  это  вскоре  привело  к  тому  что  горожане  стали  гордиться   своим  пастырем,  и  называли  его  не  иначе  как  —  наш  батюшка!  Отец  Анастасий  конечно  прознал об этом,  но  в  силу  своего  характера  нисколько  не  возгордился  и  оставался  прежним.

Священник  войдя  в  комнату  как  бы  сразу  заполнил  ее  своим   большим   телом  и  шумом.  Поникшие  было  после  происшедших  нерадостных  событий  люди,  глядя  на  добродушно  улыбающегося  попа,  повеселели.  Иннокентий  Павлович,  прямо – таки  сиял,  бородатое  его  лицо  светилось  радостью  и  благодушием.  Улыбался  и  доктор,  забыв  прикурить  вынутую  из  коробки  папиросу.  Раненый  офицер,  так – же  поднялся  со  скамьи,  с  нескрываемым  любопытством  разглядывая  энергично  дышащего   пастыря.  Даже  дремавший  в  темном  углу  анархист поднял  голову, всматриваясь  в  большого  человека,  и  затем,  презрительно  усмехнувшись  отвернулся,  уставившись  взглядом  в  темное  окно.

— А  все же, за  что  Вы,  батюшка,  оказались  в  наших  застенках?  —  снова  полюбопытствовал  купец,  с   вежливой  предупредительностью  склонив  голову  перед  священником.

Поп  бодро  протопал  к  столу, плотно  уселся  на  жалобно  заскрипевшую  под  его  семипудовым  телом  лавку,  поерзал  по  ней  широким  задом  убеждаясь  в  ее  надежности  и  облегченно  вздохнул. Большим  платком,  вынутым  из  кармана  штанов,  он  утирал  пот,  обильно струившийся  по  лицу  и  шее.

— За  грехи  свои,  за  что – же  еще! —  охотно  ответил  отец  Анастасий,  и  слегка  отдышавшись,  пояснил  подробней:  —  Службу  проводил,  да  и  помянул  всех  убиенных  в  этой  войне  —  братоубийственной,  неправой! А  дальше  и  дослужить  не  успел,  прямо  в  Святом Храме  повязали!  Как  смеешь,  говорят,  на  одну  доску  ставить  память  павших  борцов  за  свободу  и  их  подлых  врагов  буржуев!  Пытался  объяснить  комиссару,  что  перед  смертью  и  богом  все  равны,  что  нет  места  на  том  свете – классовой  борьбе,  а  лишь   души  человеческие,  праведного  суда  за  деяния  свои  земные  дожидаются! Да  о  чем  и  как,  с  ними  говорить?

 Священник  передохнул,  перевел  выравнивающееся  дыхание,  тщательно  расправляя  положенный  на  коленку   влажный  от  пота  платок.

— Врешь  ты,  говорят,  все!  Классовая  борьба,  толкуют,  везде  вас,  именем  трудового  народа  настигнет!   Жеребцом  обозвали! – священник  вздохнул,  и   глядя  на  сокрушенно  покачивающего  головой  купца,  продолжал:  А – далее,  и  впрямь,  словно  жеребца  от  самой  церкви  до  вашего  дома,  без  передышки  гнали!  Взопрел  весь,  но  не  сдался,  сам  дошел!

— Да,  батюшка!  — сочувственно  произнес  доктор,  мысленно  прикинув  расстояние  от  церкви  до  особняка:  — При  вашей  комплекции,  подобные  пробежки  могут  принести  губительные  последствия!

— Ничего,  доктор!  Я  гораздо  крепче  чем  вы  думаете!  А  по  пути  еще  и  разбойника  с  собой     прихватили! —  вспомнил  поп  и  обернувшись  к  стоящему  у  двери  мужику,  снова  добродушно  засмеялся,  колыхая  большим  животом: —  Эй,  тать  деревенский!  Поди  сюда,   душу  твою,  исцелять  стану!  Чувствую,  времени  у  меня,  ой  как  много  будет!  Хоть  делом праведным  займусь!

Расстрельная ночь. Гл 4. Михейка

Василий ШеинУ  двери,  переминаясь  с  ноги  на  ногу, стоял  моложавый  мужик.  Весь  вид  его  выражал  глубокое,  смешанное  с  предупредительной  почтительностью, смущение,  по  отношению  к  обернувшимся в его сторону  господам.  Явно  не  желая  быть  в  центре  внимания  столь  солидных,  чуждых   его  кругу  общения людей,  мужик  беспомощно  озирался  по  сторонам,  словно  искал  какую-нибудь лазейку,  щель,  в  которой  можно  было – бы  затаиться,  скрыться  от чужих  внимательных  глаз. Он вел себя так, как случается поступают люди живущие еще одной, скрытой от посторонних наблюдателей, жизнью, и эта половина его существования проходила в тени собственного поведения и поступков, не позволяя выносить их на всеобщее обозрение и тем более, обсуждение.

Одет  он  был  плохо  и  неряшливо.  Разбухшие  от  сырости,  разношенные  донельзя  обрезки  старых  валенок,  латаные, вздувшиеся  на  коленях  пузырями,  штаны.  Из  коротких  рукавов  потерявшей  от  ветхости  цвет  и  форму,  лопнувшей к тому-же,  под  мышками,   шубейки – высовывались  крупные,  потемневшие  от  мороза  и  грязи  руки.

— Сдается  мне, батюшка,  что  я с  этим  разбойником  очень  даже  хорошо  знаком!  —  проговорил  купец,  подходя  к  мужику;  — Никак – Михейка!  Ты  что  ли это?

— Я  — это,  дядь  Кеша!  Я! – мужик  почему-то  виновато  склонил  перед  купцом  нечесаную  голову,  сминая раздавленными работой руками какую-то   бесформенную   вещицу,  по  видимому   служившую  ему  головным  убором.   Его  лицо  и  крепкая,  торчащая  из-под  ободранного  бараньего воротника,  шея  —  были  темного,  почти  коричневого  цвета:  правильные  и  даже  красивые  черты  немного  портили  редкая,  плохо  растущая  бородка  и  глаза.  Маленькие, темно-коричневые глазки  казалось  жили  своей,  отдельной  от  лица  жизнью.  В то  время  как  мужик  всем  своим  видом  старательно  изображал  сконфуженную  и  угодливую  покорность,  глазки,  помимо его  воли  быстро  сьреляли  по  сторонам,  и  доктор,  внимательно  и  оценивающе  разглядывающий  стоящего  перед  ним  оборванца,  перехватив  их  мимолетный  взгляд,  с  удивлением  отметил  в  них  присутствие  живого  проблеска  ума  и  памятливости.

— А  ты  чем,  новой  власти  насолил?  Ты  ведь,  вроде-бы  как  —  ихняя  кадра, пролетарьят! – снова  спросил купец.

— Не  знаю-ю-ю! – глазки   мужика  мгновенно  спрятались  куда-то  в  глубь,  и  глядели на  купца  невинно  и  изумленно:  — Шел  по  улице,  никого  не  трогал!  А  тут  выскочили  мужики,  поймали  меня  и  начали  бить!  Полушубок,  одежу   хорошую  порвали!   Пьяные,  наверное,  сволочи!

В  доказательство  своих  слов  Михейка  оттянул  полу  шубейки,  внимательно  разглядывал  свои  обноски,  старательно  изображая   несуществующую   аккуратность.

— Знаю  я  тебя!  Просто  так – у  тебя  ничего  не приключается!  Опять  сказки  говоришь? —  купец   обернулся  к  невольно  посмеивающимся  товарищам:- Вот  ведь  как  бывает!  Словно  два  человека  в  нем  живет!  В  работе,   Михейка  —  чистый  зверь!  Семерым  за  ним  не  угнаться!  И  работает  на  совесть,  аккуратно,  загляденье  одним  словом!  А  запьет,  загуляет,  или  нужда  какая  в  его  голову  втемяшится,  тут  брат – не  зевай!  Тогда и  украсть,  и  соврать —  плевое  дело  у  него!  А  ведь  врет-то  как!  До  крайности  справедливо  врет,  никак  нельзя  не  поверить! А  потом,  слышно,  смеется  — над  обманутым  да  обворованным,  дескать – все  думают  что  Михейка  дурак,   а  дурак  тот,  всех  умников  облапошил.  Ведь  так,  Михей?  Опять  поди  врешь?

Уличенный    подозрениями Михейка  конфузливо  и  стыдливо  глядел  в  ноги,  часто переступая  обрезками  валенок  с  которых  на  пол  натекала лужица грязной воды.

— Говорят, овцы  в  деревне  пропали!  Вот  и  валят  на  меня  покражу! – нехотя  выдавил  он  из  себя,  и  вдруг,  снова  заиграли,  забегали  его  пронырливые  глаза:- Только  я  не  брал,  овец  энтих!  Зачем  они  мне,  чужие – то?  Мне  чужого  не  надо! – на  удивление  убедительно  и  страстно  заговорил  Михейка,  крепко  прижимая  к  широкой  груди  заменявшую  ему  шапку  вещицу:  — Я  в  ту  ночь  —  у  вдовы, у  солдатки  ночевал!  Как  с  вечера  пришел  к  ней,  так  только  в  обед, на  другой  день  вышел!  Спросите,  она  скажет!  А  тут,  меня  сразу  и  поймали!  Ей  Богу —  не  вру!

Михейка,  открыто  и  преданно,  обводил  взглядом  людей,  вкладывая   в  него  столько  чистоты  и  невинности,  что  те  вначале даже  опешили  от  столь  бурного  натиска  справедливого  негодования  исходящего  от  мужика,  и  только  потом,  вспомнив  замечания  купца – дружно  рассмеялись,  напрочь  забыв  про  свои  беды. 

Отец  Анастасий  хохотал  с  упоением,    прерывая  смех  астматическими  всхлипами  и  икотой. Откинувшись  большим  телом  на  край  стола, он   обхватил  руками  сотрясающееся  чрево  и  даже  временами  притопывал  от  наслаждения  сапогами.  Деликатно  посмеивался  доктор,  заложив  большие  пальцы  рук  в  кармашки  своего  жилета.  Всегда  невозмутимый  и  серьезный  офицер изумленно — весело  глядел  в  честные  глаза  Михея.

Даже  забытый  всеми  анархист  проявил  какой – то  интерес  к  происходящему,  изобразив  на  своем  узком  лице  саркастическое  подобие  улыбки.  Заулыбался  и  сам  Михейка,  по  видимому  очень  довольный  произведенным  им  на  господ   впечатлением. 

— Ну,  про то  что  ты  по  бабам  ходок   знатный,  всем  известно!  —  отсмеявшись  сказал  Иннокентий  Павлович,  вытирая  платком  покрасневшие глаза,  и  обернувшись  к  людям  добавил: — У  него  видать,  то  —  что  в  голове  было,  в  другое  место  перетекло,  пониже!   Любят   его  подлеца  бабы!   А  вот  ответь  мне,  почему  ты  в  ремках  этаких  ходишь?  Я,  помниться,  с  месяц  назад  –  давал  тебе  полушубок,  хотя  и  ношеный,  но  добрый!  И  валенки,  кожей  подшитые!  Пропил  поди?

— Как  можно,  дядь  Кеша?  Нельзя  подарки  пропивать!  —  снова  залучился  искренностью  Михей:  — Я  их  и  поносить  не  успел!  Это  Санек,  солдаткин  сынок,  когда  я  у  них  гостил,  на  навоз  мои  вещи  выкинул!  Я  утром  ходил,  искал,  не  нашел  только!  Наверно  спер  кто-то,  или —  собаки  утащили,  сожрали!  Не  пойму,  зачем  он  это  сделал?  Ну — у – у!  Дурачок  какой – то!

Угасший  было  смех  вспыхнул  с  новой  силой.

— Ну  вот  что  с  такими  делать? – снова  заговорил  купец:  —  Каждый   раз  всем   миром   одеваем,  обуваем  —  а  глянь,  через  неделю  другую,  опять – голы,  босы!  Не  ценят  ничего,  не  берегут!  Где  порвалось,  зашить – заштопать  надо,  ан нет, выбросят!  Знают,все  одно,  кто-то  пожалеет,  одарит!  Денег  заработанных,  вот  таким,  нельзя  выдавать,  а – надо,  как  иначе? А  они чем  больше  заработают,  тем  дольше  пьют,  гуляют!  Продуктами  рассчитать  так  и  еду,  в  пьяном угаре  на  самогон  обменяют! А про то, что через день — другой есть нечего станет, и не думают. Словом, одним днем живут! Вот  и  выходит,  судьба  у  него  такая,  всю  жизнь  на  кого – то  за  кусок  батрачить!  И  хотелось – бы  помочь  таким,  да  бесполезно  все!  Они  доброту  за  слабость  принимают!  Беда  в  том,  что  вот  этаких  обездоленных,  все  больше  появляется!  И  никому  до  них  дела  нет!  Нищает  народ!  И  мошной  и  духом  нищает!

Купец  вздохнул  и  безнадежно  махнул  рукой.  Больше  никто  не  смеялся,  понимая  справедливость  сказанного.  Один  Михей  не  вслушиваясь  в  слова  «дяди Кеши»  озирался  по  сторонам.  Ему явно надоели  расспросы   навязчивого   купца,  и  по  видимому,   хотелось  только  одного,   что – бы   его  поскорее   оставили  в  покое.   Глаза  мужика  были  уже  не  так  добры  и  наивны  как  минуту  назад,  смотрели  из – под  бровей  холодно  и  неприязненно,  даже  как-бы  со  скрытой  угрозой.

— А  сюда  кто  тебя  направил? – продолжал  расспросы  купец,  не  замечая  перемены  в   Михейкином   настроении.

— Так  повезло  мне,  дядя  Кеша! —  переборов  возникшее  недовольство,  снова  подобострастно   наклонился  в  сторону  торговца  мужик:  — Когда  бить  меня  начали,  мимо  друг  мой  проходил,  он  меня     считай  и  спас!  Отобрал  у  мужиков  и  в  город,  на  разъяснение  отправил!  Да  вы  знаете  его,  видали  наверное! Вот  такой,  он!

Михей  неловко  поводил  перед  собой   широкими   как  лопаты  ладонями,  пытаясь  обрисовать  предполагаемый  контур  фигуры  своего  товарища.  Иннокентий  Павлович,  поняв  о  ком  идет  речь,  кивнул.

— Он  теперь  в  начальниках  ходит!   В  новом  кожухе,  и  ливольверт  ему  выдали!  В  ентот,  как  его,  в  бедком  пошел!  Хорошо  живет!  Экспри.. Экспро…   В общем,  лишки  у  богатеев  вытряхает! – с  уважением  рассказывал  о  своем  товарище  Михей,  так  и  не  сумев  выговорить  сложное  для  него  слово «экспроприация»,  и  тут-же,  забыв  о  б  этом  уважении,  громко  засмеялся,  заржал,  словно  застоявшийся  конь:  — Гы-гы-гы!  Кажин  день  пьяный!  Самогонки  у  него   теперь —  навалом!

— В  бедком,  говоришь,  подался,  друг  твой! – задумчиво  проговорил  Иннокентий  Павлович,  и  обернувшись  к  недоумевающим  товарищам,  пояснил;  — Это  он  про  «комбед»  толкует!  Комитет  бедноты,  значится,  создали!  Знаю  я  этого  друга,  нанимался  он  ко  мне, да  выгнал  я  его!  Наипустяшный  человечишко:  лодырь,  вор  и  пьяница!  За  что  и  бит  был  не  раз,  и  в  тюрьме,  сколько-то  сроку,  отсидел,  а  нынче – вон  оно  как!  В  почете  стало — быть!  Нашел  таки,  себе  дело  по  душе!  Самое  место  ему  там,  чужое  —  по  закону  отбирать!  Такая,  теперь,  выходит  у  нас  власть! Да еще с «ливольвертом!»… Людей то, в твоей деревне, арестовывают? Не стреляют?

— Не-е-е!-протянул Михейка:- Дружок говорил, пробовал одного гада стрельнуть, только не смог, забоялся! А как людей убивать, дядь Кеша? Страшно!

В  комнате  стало  тихо,  слышалось  только  громкое  дыхание  священника.  Михейка  быстро  сообразив  что  господа  потеряли  к  нему  интерес,  прошмыгнул  в  дальний  угол  и  зашуршал  соломой,  устраиваясь  на  ней  поудобнее,  намереваясь  вздремнуть  после  пережитых  потрясений.

Расстрельная ночь. Гл 5. Русские люди

Василий Шеин   — Вы  не  совсем  правы,  господин  купец!  —  вдруг  неожиданно  заговорил  офицер, наблюдая за Михейкой:  — Да,  да!  Я, довольно хорошо  знаю,  о  чем  говорю!  За  прошедшие  годы  мне  довелось  повидать  многое,  и  встречаться  с  людьми  самых  разных  политических  течений  и  убеждений,  в  том  числе  и  с  большевиками.  И  поверьте  мне,  среди  них – не  мало  образованных  или  просто,  здравомыслящих!  А  самое,  пожалуй,  главное  —  ясно  видящих  свои  цели  и  задачи!  Вот  такие и повели  за  собой  огромные  массы  народа,  и  с  большой  вероятностью,  они  и  станут  представителями  новой,  создаваемой  ими  власти!  А  те  «господа» с ливольвертами,  о  которых  поведал  наш  «пролетарий» —  это  всего  лишь  грязная  пена,  клубящаяся  на поверхности  водоворота  событий  и  со  временем —  она  исчезнет. Более  умные  представители  этой  «пены»  —  сами  отойдут  в  сторонку,  что – бы  сохранить  себя,  и  всю  оставшуюся  жизнь,  будут  вспоминать  о  периоде  своего  взлета,  как  обычно  поступают  недалекие  люди, волею  случая  хоть  ненадолго поднявшиеся  над  основной  массой  своих  соотечественников. Другие,  менее  сообразительные  и  зарвавшиеся  в  своих  переоцененных  амбициях – будут  уничтожены,  своими  вчерашними  соратниками…  Но в любом случае, они делают грязное, но полезное для большевистской смуты, дело. Расчищают жизненное пространство от нас, от своих бывших господ!Сейчас,  господа,  идет  борьба  за  власть!  Страшная  и  беспощадная!

Неожиданная,  обращенная  к  нему  тирада,  высказанная  офицером,  ошеломила  Иннокентия  Павловича.  Купец  явно  не  мог  понять,  почему  и  как  могло  случиться  так,  что офицер  вдруг  встал  на  защиту  своих,  как  думалось  ему,  противников. Изумленный  таким  толкованием  происходящих  событий,  Иннокентий  Павлович  обернулся  доктору  и  священнику,  словно  ожидая  от  них  каких  либо  разъяснений  по  поводу  услышанного  им.

— Вы  не  верно  меня  поняли,  господин  купец!  —  офицер  перехватил  его  полный  недоумения  взгляд:  —  Я не  встаю  на  чью – либо  сторону,  тем  более  не отстаиваю  малоприемлемые  для  меня  интересы большевиков! В  силу  своего  характера  —  я  даю  объективную,  на  мой  взгляд,  оценку  происходящего!   Впрочем,  я  не  сказал  ничего  нового  и  неожиданного!  История,  имеет  уникальное  свойство  к  повторению  тех  или  иных  событий!  Сейчас,  происходит  практически  то  же  самое  что  и  во  времена французской  революции  конца  18-го  века!  Весь  вопрос  только  в  том,  кто  в  наше  время  одержит  верх,  народ  или  правящий класс!

Доктор  с  любопытством  смотрел  на  выговорившегося  и  замолчавшего  офицера.

— А  все-таки,  батенька,  рана  вас  беспокоит!  А  кстати,  не  сочтите  за  назойливость,  как  вы  умудрились  получить  ее?  Вам  невероятно  повезло, ведь  стреляли  в вас  в  упор! – доктор  кивком  указал  на  обожженный  выстрелом  рукав  бекеши  офицера:  — Да,  простите  еще  раз!  Не  знаю  как  к  вам  обращаться,  неловко  как-то,  неопределенно!

— Вы  правы,  доктор! Прошу  прощения  за  свою несообразительность!  Мое  имя  —  Владимир  Николаевич.  Фамилия,  вам  господа,  вряд  ли  о  чем-то  будет  говорить, таких как я — тысячи! Но скрывать  что  либо,  а  ровно  как  и  стыдиться  —  мне  также  нечего! Я  кадровый  офицер,  и  такие  понятия  как  честь  и  совесть,  для  меня  не  пустой  звук!  Бывший, кадровый! Бывшей армии, теперь уже,не существующей империи!- с горькой  усмешкой  поправился  офицер:  —  В  вашем  городе  оказался  по  причинам  личного  характера,  не  имеющих  ни  какого  отношения  к  нынешним  событиям.   Ранение  получил  в  стычке  с  двумя  пытавшимися  ограбить  меня  бандитами.  Когда  все  закончилось,  какой-то  сердобольный  прохожий,  указал  мне на  вашу,  доктор,  квартиру!  Вот,  собственно  и  все,  остальное  вам  известно!

— А  как,  позвольте  поинтересоваться,  господин  офицер,   с  бандитами,  которые  на  вас  напали?  С  ними  то, что  далее?  —  не  сдержал  любопытства  купец.

Офицер  промолчал,  и  Иннокентий  Павлович  не  дождавшись  ответа  понял  неуместность  своего  вопроса.  Он  слегка  покраснев  сконфуженно  повел  плечами,  молча  извиняясь  за  свою  несдержанность  в  расспросах.

— Да  Бог  с  ними,  с  бандитами!  Не  в  них  сейчас,  дело!  Хотя  вы  правы,  любезный!  — проговорил  доктор,  обращаясь  к  купцу:  —  Проходу  от  них  нет,  беда!  А  вы,  Владимир  Николаевич,  в  начале  своей  речи, действительно  высказались  —  прелюбопытнейше-с!  Исходя  из  услышанного,  напрашивается  вывод,  что  вы  если  и  не  поддерживаете  господ  большевиков,  то  по  крайней  мере  —  им  сочувствуете!  Несколько  странно  это,  ведь  вы  судя  по  всему,  не  только  офицер,  но  и  дворянин!

— Вы  снова  не  так  поняли  меня,  господа!  —  офицер  заговорил  твердо,  и  несколько  раздраженно! – Я  повторяю,  что  ясно  и  трезво  оценивая  ту  или  иную  ситуацию,  не  обязательно  принимать  чью – либо  сторону!

Офицер  поднялся  и  заходил  по  комнате,  лицо  его  посуровело,  по  всей  видимости  эти  слова  и  мысли  давались  ему  нелегко.  Отец  Анастасий  внимательно  наблюдал  за  ним,  и  как  опытный  психолог,  целитель  душ  своей  паствы,  хорошо  осознавал  необходимость  выговориться,  выбросить  из  себя,  тот  тяжелый  груз  мыслей,  тяжко  давящих  на  этого   человека.

— Продолжайте,  господин  офицер!  —  доброжелательно  и  понимающе  сказал   он, глядя  на  хмурого,  вышагивающего  перед  ним военного.  Священник,  невольно  поймал  себя  на  мысли,  что  он,  впервые  за  много  лет,  почему – то  не  смог  обратиться  к своему  собеседнику  со  стандартным  и     привычным – «сын  мой»,  по  видимому, подспудно  понимая,  и  отдавая  этим  дань  уважения  не  легкому,  физическому  и  душевному  пути,  пройденному  этим  человеком!

— Да!  Я  — дворянин  по  происхождению,  но  еще —  потомственный  офицер,  в  третьем  поколении!  Японскую  войну  1905–го  года  начал  прапорщиком,  из нынешней,  германской,  принесшей  неслыханное  разрушение  Российской  Империи,  вышел полковником! Звания и воинские награды  я  приобрел  не  в светских  салонах,  а  на  полях  сражений,  во фронтовых  землянках  и  окопах,  в  казармах,  среди  солдат  и  боевых  офицеров!- полковник  остановился  и  продолжал  говорить  ровным  голосом,  ничем  не  выдавая  охватившего  его  волнения: — А  самое  главное,  и  пожалуй,  страшное  для  меня, я русский  человек! Сын  своей  Родины,  и  служил ей преданно,всю  свою  сознательную  жизнь! За  Веру,  Царя  и  Отечество!

Полковник,  вероятно,  устал.  Он  снова  присел  на  свое  место,  бережно  придерживая  рукой  раненный  локоть.  Отец  Анастасий,  слушая  офицера,  одобрительно  кивал.  Доктор  же,  напротив,  с  любопытством  вглядываясь  в  офицера,  ждал  продолжения  его  внезапно  вырвавшегося  откровения, догадываясь, что самое важное еще осталось  в  глубине  усталой  души.               

— За  Веру,  Царя  и  Отечество!  —  снова,  тихо и вдумчиво,  повторил  полковник,  словно  впервые  пытаясь  осознать  смысл  произнесенной  им  фразы.

— Святые  слова!  —  произнес  отец  Анастасий.  Чувственно  причмокнув  губами, 
 он привычно сложил на животе крепкие  руки:  —  Из  века  в  век,  со  словами  этими,  шел  на  подвиг  русский  человек,  принося  жизнь  свою  в  великую  жертву,  Веры  Христовой  ради  и  Отечества!

— Вера, Царь, Отечество! – снова  произнес  офицер,  с  усилием  потирая  свое  побледневшее  лицо.  Священник,  оставив  благодушие,  с  тревогой  взглянул  на  напрягшегося  офицера  и  в  недоумении  перевел  свой  взор  на  доктора.

Полковник  расслабился,  закрыв  глаза  откинулся  затылком  к  стене,  продолжил  говорить  приглушенным,  лишенным  всяких  эмоций,  ставшим  неживым,   голосом.

— Веру в Бога,  святой  отец, я  начал  терять  два  года  назад,  когда  осознал  всю  бессмысленность  и  даже  преступность,  своих  действий,  посылая  солдат  в  бои,  приносящие,  когда  победы  а  когда  и  смерть!  Приказывал  им  исполнять  свой  воинский  долг, прекрасно  отдавая себе  отчет  в  пагубных  для  всех  нас  последствиях,  потому – что,  эта  война  —  была  чужда  моему пониманию и моему  народу!  Но  я,  такой  же  солдат  как  и  они,  и  ничего  не  мог  изменить!  И  я,  снова  и  снова, приказывал  им  погибать  и  убивать,  таких   же,  как  и  они  сами! Тогда,  Вера,  которой  меня  учили,  ушла  от  меня!  Вернее,  я  сам  ушел  от  нее!

— Как можно, господин офицер,говорить такие слова при святом отце? — осуждающе произнес Иннокентий Павлович, поглядывая на священника. Но батюшка сделал в его сторону легкий, успокаивающий жест.

— Ответьте мне, почему,  Господь  наш,  создав  людей,  отвернулся  от  них, ввергнув  в  пучину  хаоса  и  смерти!  Я  знаю,  что  вы  сейчас  скажете! —  полковник  жестом  остановил  пытающегося  возразить  священника:  —  Если  даже  предположить,  что  все  это  безумие  наслано  на  человечество  как  кара  за  грехи,  то  в  чем,  ответьте  мне, грешны  те  люди,  которые  были  оторваны  от  своей  жизни  и   втянуты  в  сумасшедший  водоворот  событий,  свято  веря  именно  в  эти  слова,  с  детства,  вбитые  в  их  сознание – Вера,  Царь,  Отечество? И  почему,  святая  церковь,  вместо  того,  что  бы  повлиять  на  правительство,  на  царя,  если  в  недопущении,  то  хотя-бы  в  прекращении  устроенной  правителями  бойни,  напротив  – денно  и  нощно  молила  Господа о  победе  Славного  Воинства  Христового,  тем  самым  освящая  неправедную  гибель  миллионов  своих  адептов!  Чей,  это  был,   благословляющий   людей  на  смерть,  заказ? Кому  и  во  имя  чего,  нужна  такая,  гигантская  по  своим  масштабам, искупительная  жертва?

Полковник  замолчал!  Он  не  гневался  и  не  злорадствовал,  не  обвинял  и  не  требовал  немедленных  ответов,  он  просто  говорил  –   устало  и  равнодушно!  И  от  этого  безликого  тона,  слова  его  давили  на  людей  словно  тяжелые  каменные  плиты. Изумленный  и  напуганный  неслыханными  им  доселе  речами,  Иннокентий  Павлович  широко  и  часто  крестился.  Доктор,  ничего  не  говоря,  сидел,  барабаня  пальцами  по  доскам  стола.  Священник, напртив,  на  удивление  стенающему  купцу,  вел  себя  спокойно  и  кротко  глядел  на  офицера.  В  его  умных  выпуклых   глазах отражались  внимание,  доброта  и  сочувствие.

— Да,  сын  мой!  Изболелась  душа  твоя,  оттого  и  поселилось  в  ней  неверие!  —  неторопливо  произнес  поп, наконец – то  обратившись  к  полковнику  в  общепринятом  для  священнослужителей  порядке: —  Но  Господь  наш,  всемилостив  и  всепрощающ!  На  том  и  стоит  Святая  Вера!  А  Царь,  есть  помазанник  Божий,  и  власть  его,  стало  быть,  от  Отца  Небесного,  и  воля  его  —  священна! Так  в  писании  сказано,  а  писание – есть  Истина,  непреложная  и    верная!

Назидательно   оглядев   слушающих   его  людей,  отец  Анастасий  широко  перекрестился, почему-то  надолго  остановив  свой  взгляд  на  крепко  спящем  Михейке.  Доктор  выслушав  отповедь  попа  офицеру  чему-то  усмехнулся,   что   конечно — же,  не  ускользнуло  от  всевидящего  батюшкиного  ока.

Полковник,  казалось,  предвидя  ответ  священника,  даже  не  обратил  на  него  внимания,  погруженный  в  свои  мысли.

— Царь!  —  продолжил  он  свою  трудную  речь: —  Царь и правительство,  втянув   Россию  в   заведомо   проигрышную  войну,  предал  свой  народ,  оставив  его  в  самое  тяжелое  за  всю  историю  государства время!  Сейчас,  монарх  занимается  наиважнейшим  для  него  делом:  колкой  дров,  в  одном  из  сибирских  городков! Слабый  правитель,  собравший  вокруг  себя  не  менее  бездарное  общество  которому  доверил  управление  огромным  государством,  и  которое  это доверие — успешно  провалило,  по  всем  пунктам  без  исключения!   Последствия  этого  предательства  —  мы  наблюдаем  сейчас,  и  даже  являемся    его  вольными  или  не  вольными  участниками,    это  невиданный  по  своим  масштабам социальный  взрыв!

Полковник  поднялся  и  заходил  по  комнате,  по  видимому,  ему  так  было  легче  рассуждать  и  говорить.

— А  впрочем,  основа  для  нынешнего  социального  потрясения,  я  считаю – была  заложена  значительно  раньше,  лет  триста – четыреста  тому  назад!  — перехватив  устремленный  на  него  взгляд  доктора,  офицер  как  то  торопливо,  словно  отмахиваясь  от  нежелательных  вопросов,  проговорил:  — Я  вижу,  доктор, что  вы  возможно  со  мной  согласны  в  этом  вопросе,  но  я —  военный,  и  не  силен  в  политике  и  экономике,  и  поэтому,  мне  не  хотелось  бы  более  обширно  раскрывать  эту  тему!

— Итак,  господа,  я  с  вашего  позволения,  продолжу!  — подходя,  к  вероятно,  наиболее  важной  для  него  мысли,  полковник  был  уже  не  так  спокоен  и  внешне  безучастен  как  прежде:  —  Первые  два  пункта  моих  убеждений,  потеряны,  и  по  всей  вероятности – навсегда! Остается,  последнее – Отечество,  которому  я  преданно  служил,  в  меру  своей  совести  и  ответственности! Иные,  отождествляют  свою  любовь  к  Родине  с  толщиной  куска  масла,  который  они  намазывают  на свой  хлеб, старательно  не  замечая  при  этом,  интересов  породившего  их  народа!  Я – не  был  таким!  Проходят  века,  меняются  времена,  правители,  религии, но  неизменными   остаются  такие  понятия,  как  Родина  и  народ!  Во  мне  течет  кровь  моих  далеких  предков,  которые, так — же  как  и  я,  преданно  служили  этим  понятиям,  и  по  другому  быть  не  могло,  иначе  не  было  бы  у  нас  того,  что  мы  называем  ласковым  словом  –  Отечество!  И  вот  теперь,  я  стою  на  краю  той  пропасти,  куда  завели  меня  мои  идеалы  и  убеждения, вера и долг! И события, развернувшиеся помимо моей воли…  Отечество, в лице восставшего народа — отвергает меня! Им все равно, кто и что — я! Главное, я офицер…белая кость и голубая кровь…Мы стали лишними на своей Родине! Выбор  у  меня – не  велик: либо  принять  все  происходящее  и  стать  на  сторону  большевиков,  либо  с  оружием  в  руках  бороться  против  них!  Третьего  — не  дано!  Но  ни  первого,  ни  второго  пути,  я  не принимаю!  Весь  мой  мир,  сейчас  сузился  до  пределов  этого  подвала,  и  мне  не  по  силам  пробить  эти  стены,  слишком  они  крепки! – офицер  подошел  к  толстой  кладке  стены,  постучал  по  ней  кулаком,  и  остановился,  прижавшись  к  холодным  камням  горячим  лбом.

— И что  вы  намерены  предпринимать,  господин  полковник?  —  спросил  доктор:  — Ведь  нужно  что-то  делать,  господа!  Я  думаю,  что  в  эти  часы  решается  наша  судьба!

— А ничего  не  нужно  делать!  —  хладнокровно  ответил  ему  офицер:  —  Все  уже  давно  сделано,  задолго  до  нашего  с  вами  рождения!

— Как  так  может  быть?  — купец  с  недоумением  уставился  на  священника:  — Как  можно  согрешить,  еще  не  родившись?  Младенцы  —  невинны  и  безгрешны!

— Каждому,  еще  до  рождения,  по  воле  Божьей,  предопределена   его  судьба!  Все  в  руках  Господа,  а  мы  лишь  можем  молить  всеблагого  о  снисхождении  и    милости  к  телу  нашему  и  душе!  — объяснил  отец  Анастасий,  и  немного  помолчав,  добавил:  — Я,  ведь,  господин офицер,  так — же  как  и  вы,  старался  в  меру  своих  сил  служить  Богу  и  народу,  не  разделяя  убогих  и  сирых — от богатых  и  власть  предержащих,   для   меня  все  едины,  все  рабы  Божьи! И  думается  мне,  одна  у  нас  с  вами  дорога,  и  одна  судьба!  Молиться  надо,  братие!  Взывая  к  Господу  нашему,  взываем  к разуму  людскому!

Доктор  о  чем – то  думал,  поглядывая  на  всех  собравшихся  в  комнате.  Анархист,  с  большим  интересом  вслушивался  в  слова  произнесенные  офицером,    и  вероятно  ждал  продолжения  внезапно  возникшей  беседы,  однако,  в  общий  разговор  не  вступал,  по  прежнему  отсиживаясь  в  своем  углу.

— А  ведь,  батюшка,  Владимир  Николаевич,  в  чем  то  прав!  Несомненно  прав,  и  я,  возможно  понимаю  его!

— В   чем – же   он  прав,  Виктор  Сергеевич?  В  безверии  и  сомнении? —  зашевелил  грузным  телом  поп:  —  Так  я  вам  скажу!  Безверие идет от лукавага, а  само  сомнение  подтверждает  факт  присутствия  того,  что  имеет  место  быть!  Нельзя  отрицать  то  чего  не  существует!

— Золотые  слова,  батюшка!  Я  с  истинным  наслаждение  выслушал  их!  — доктор  действительно  с  нескрываемым    удовольствием    улыбался,  радовался   как  ребенок,  получивший  долгожданную  игрушку:  —  Не  лгу,  ей  Богу  — не  лгу,  неоспоримый  смысл  в  ваших  словах!

— Так  в  чем — же  правда,  его?  Поясните!

— А  в  том,  что   взбунтовавшийся  народ —  не  будет  различать  нас  по  нашим  делам!  Он  просто  не  в  состоянии  сделать  это!  Для  подавляющего  большинства   рабочих,  солдат  и  особенно,  крестьян,  мы  все,  носящие  цивильные  одежды  и  шляпы —  на  одно  лицо!  Мы,  для  народа – господа!  Ученые,  поэты,  художники,  промышленники  и  фабриканты,  помещики  и  купцы,  офицеры  и  чиновники,  духовник  и  доктор,  —  мы  все,  в  сознании  простого  народа  слиты  в  единую  массу  порабощающих  их  господ! И  вот  теперь,   вырвавшийся  на  свободу,  взращенный  нами  в  невежестве  раб  —  уничтожает  все,  что  выше  его  понимания!  И   в  этом  — нет  его  вины!  Веками  он  был  лишен  права  на  образование:  власть  и  церковь  внедряли  в  его  сознание  схоластические   религиозные  и  светские  догмы,  не  давая  никаких  объяснений,  требуя  только  одного  —  слепой  веры  и  подчинения!  Правящая  элита,  озабоченная  сохранением  своих  привилегий,  выбила  из  народа  способность  к  свободному  мышлению,  так  как  управлять  слепым,  не знающим  своей  природы  и  исторических  корней   народом —  легче!   Во  всем  происходящем  сейчас,  мы —  виноваты  сами!  Триста  пятьдесят  лет  назад,  государство  —  юридически  узаконило  рабское  положение  подавляющего  большинства  своих  сограждан, не  забыв  при  этом  оставить  за  ними  только  одно  право  —  право  на  бесконечный,  тяжкий  труд! Веками,  наши  закрепощенные  соотечественники,  трудились,  создавая  огромные  богатства,  от  которого  им  перепадали  жалкие крохи! Нищета, бесправие, стали нормой жизни для  десятков миллионов крестьян и рабочих! Труд, труд, и еще раз труд, не приносящий им достойной жизни! Парадокс, господа! Гримаса неравноправных экономических отношений:нищий народ в богатейшей по ресурсам стране! Предки  зарождающейся  знати  и  богатых  родов,  собирали эти богатства  за  счет  неумеренной  эксплуатации  народа,  ставшего  для  них,  да  и  для  нас  тоже —  чужим  и  непонятным.  Элита,полагая,  что  закладывает  основы  безбедной  жизни  для своих  потомков,перешагнула разумные пределы власти, и сам   ход  истории  показал  ошибочность  этих  действий!  Они  вместе  с  достатком,  заложили  под  своих  потомков  мощную  мину  замедленного  действия!  Прошли  столетия,  и  мы  видим – она  взорвалась, и потомки дворянских родов уничтожаются физически! — доктор нервно смял недокуренную папиросу, и посмотрел на священника.

— А  церковь,  господа…  Здесь,  вероятно  сложилось  следующим  образом!  Государство,  узаконило  рабство  юридически,  а она  —  утвердила  его  духовно,  настойчиво  внушая  покорной   им  пастве  божественное  начало  бесчеловечного  устройства  общества!  И  не  возражайте,  батюшка!  —  доктор  обернулся  к  пытавшемуся  что-то  сказать  священнику!  —  Мы  только  что  выслушали  от  вас  догматическую  теорию  о  происхождении  любой  власти!  Церковь  сама  была  крупнейшим  крепостником,   и во все времена яростно  боролась  за  влияние  над  людьми  и  за  свою  собственность!

— Выступая  против  церкви,  вы  выступаете  против  Бога!  — сумел  наконец  вставить  свое  слово  раздосадованный  священник!    —  Кроме  того,  церкви  тоже  нужно  на  что-то  существовать,  что  бы  нести  людям  слово  Божье!

— И  возможно,  не  раз  изменяя  смысл  этого  слова,  по  тем  или  иным  причинам  направляя  божьи  заповеди  в  нужное  русло, угодное — либо  правителям,  либо  сложившейся  ситуации!  Самая  большая  ошибка  церкви  в  том,  что  она  —  узурпировала  право  на  общение  с  Богом, заняв  выгодную  для  себя  роль  посредника!  А  посредник,  редко  остается  в  накладе!  Взять  хотя – бы,  в  качестве  понятного  примера  ту  же торговлю!  Как  вы  думаете  об  этом,  милейший  Иннокентий  Павлович? 

— Не  слыханное  кощунство!  — купец  ответить  не  успел, так  как   крайне  разъяренный  отец  Анастасий   живо поднялся  с  лавки  и  двинулся  в  сторону  доктора,   уверенно  засучивая  широкие  рукава  рясы.

Испуганный  происходящим,  Иннокентий  Павлович,  попытался  встать  между  рассерженным  священником  и  доктором,  но  остановить  семипудовое  тело  пышущего  праведным  гневом  пастыря,  оказалось  ему  не  под  силу!
Легко,  словно  былинку,  поп  отодвинул  в  сторону  дородного  купца  и  вплотную  подошел  к  своему  оппоненту.

— Так  что  вы  говорили  про  слово  Божье,  сын  мой!  —  удивительно  ласково  спросил  отец  Анастасий,  глядя  на  доктора  снизу   вверх, взяв  его  за  отвороты  пиджака  короткими,  толстыми  руками.  Купец  в  страхе  отшатнулся  от  спорщиков.  Глаза  анархиста  восторженно  заблестели.   И  только   Михейка   крепко  спал,  по  собачьи  повизгивая  и  подергиваясь,  вероятно, заново  переживая   во  сне  свои  дневные  неприятности.

—  Вот  так  всегда!  — укоризненно  сказал  доктор,  спокойно  глядя  в  близорукие  глаза  священника. Он  взялся  за  толстые  запястья  пастыря  и  легко  развел  их  в  стороны:  —  Когда  не  остается  аргументов,  в  спор  вступает  сила!  Я  ведь  хирург,  батюшка,  а у  хирурга,  должны  быть  сильные  руки!  Вот  так-с!

— Перестаньте,  господа!  —  поморщился,   вставая  офицер;  —  Ей  Богу  глупо!   Ссора,  да  еще  в  такое  время!

—  Для  защиты   Веры  Святой  — время у  меня  найдется    круглосуточно! – поп  нехотя  отходил  к  своему  месту;  —  Слышал  я,  Виктор  Сергеевич,  что  вы  вольнодумец,  но  что – бы  в  такой  степени,  не  предполагал!

— Секрет  моего  вольнодумства  прост!  — доктор  подошел  к  столу  и  сел  напротив  священника:  —  Я  с  уважением  отношусь  к  религиозным  чувствам  людей,  но  плохо  воспринимаю  догматические  постулаты.  Слепая  вера,  требующая  беспрекословного  подчинения  своим  канонам,    это  есть  —  фанатизм!  А  фанатизм,  батюшка, штука  весьма  коварная,  не  мне  вам  это  объяснять! Я  за  то,  что  человек  должен  прийти  к  Богу – осмысленно,  на  основе  собственных убеждений  и   веры!

— Что-то,  я  вас  не  пойму!  Вы —  то  отрицаете,  то – признаете  то,  от  чего  только  что  отказались!  Слишком  мудрено,  все  у  вас  излагается!  А  нельзя  ли,  проще – просто  верить  в  то,  во  что  верили  до  нас! 

— Сдается  мне,  господа,  вы  по  большому  счету,  рассуждаете  об  одном  и  том — же,  только  у  вас,  разное  и  не  совместимое видение  вопроса!  —  вмешался  в  затянувшийся  спор  полковник:  — Виктор  Сергеевич  убежден  в  том,  что осознавая  присутствие  высшей  силы  которую  мы  именуем  Богом,  необходимо  разделять  такие  понятия  как  вера,  религия  и  церковь!  Я  вас  правильно  понял,  доктор?

— Именно  так!  — доктор  возбужденно   заходил  по  комнате;  — Вы  удивительно  точно  сформулировали  мою  мысль!

— Но  это – раскол!  —  возмутился  священник?  —  Подобными  речами  вы  пытаетесь  разрушить  устоявшиеся   основы  не  только  Церкви,  но  и  государства!

— Неужели  вы,  батюшка,  не  понимаете,  что  это  уже  происходит  на  наших  глазах!  О  чем  вы  говорите? Оглянитесь вокруг себя? –доктор  широко  развел  руками,  в  упор  смотря  на  священника:  — Впрочем,  я  вижу,  что  даже  при  таких,  неоспоримых  обстоятельствах,  вы  не  хотите  признать  ошибок  допущенных  государством  и  церковью  в  управлении  своим  народом!  Печально,  весьма  печально,  святой  отец!  Церковь  и  религия,  являясь  частью  общественного  сознания, возможно  имеют  право  на  ошибки,  но  если  они  не  сумеют  признать  их,  не  решатся    реформироваться,  то  боюсь,  что  в  перспективе  у  канонического христианства, как  одного  из  основных  религиозных  направлений,  возникнут  большие,  и  может  статься,  непреодолимые  трудности! Любое, застывшее в догмах учение, обречено на непонимание и неприятие со стороны тех, кто способен на трезвую оценку реальности…

— О  чем  вы  говорите!  —  возопил  воспользовавшийся  возникшей  паузой  купец;  — Отказаться  от  истинной  веры  отцов  и  дедов  наших,  отрицать  власть  помазанника  Божьего,  дерзить  сану  священному?  Как  можно?  Ведь  это  просто  ужас  какой-то!

— « Я  по  капле  выдавливал  из  себя  раба»! – грустно  и  раздельно произнес  доктор,  и  натолкнувшись  на  недоуменный  взгляд  торговца,  успокоил  его: —  Это  так,  к  слову!  Вспомнил  высказывание   одного  умного  человека!  Ужасы,  милейший Иннокентий  Павлович,  к   моему  сожалению  творятся  на  вашем  разоренном  дворе,  и  боюсь,  что  мы  с  вами,  скоро  соприкоснемся с ними   вплотную! А  вы,  кстати,  знаете  милейший   мой,  сколько  религий  и  верований  прошло  по  нашей  грешной  Земле?

— Ну,  про  то что  должно  знать – мы  знаем!  —  приосанился  купец,  довольный  тем  что  выдался  случай  блеснуть   своими  познаниями:  — Иудеи,  магометане,  схизматики  и  прочие.  Но  только,  истинная  вера  — одна,  православная!

— Похвально,  любезный!  Вы  —  хорошо  заучили  урок!  —  одобрил  доктор,  мимолетно  глянув  на  недовольно  засопевшего  попа:  —  Так  слушайте!  Их было много,  невероятно много,  и  никто  не  знает  им  числа!  Иные  из  них  существовали  многие  тысячи  лет!  Они  возникали  на  обломках  не  справившихся  со  своими  задачами  предшественниц,  истребляя  всякую  память  о  них,  безжалостно  вырывая  тем  самым  целые  пласты,  из  истории  человечества! Но  у  всех  их,  была  поразительная  схожесть!  Во-первых,  наверняка  они  имели  один,  общий  исток!  А  во —  вторых,  каждая  из  религий,  по  мере  своего  укрупнения  и  усиления  влияния,  немедленно  объявляла  себя  единственно  верной и  начинала  борьбу  с  «иноверцами»  поглощая  государства  и  народы! И сама, становилась — государственной и правящей! Так  что,  господа,  в любой религии,  по  сути  своей  заложена  конфликтная  концепция  разъединения  общества и народов!  Об  этом – нужно  помнить  всегда!  Счастливо  то  государство,  в  котором  мудрость  власти  понимает  важность  принципов  веротерпимости  и  толерантности!

— Вы забываете о духовности народа и его православных корнях! А это многое значит!

— А вот тут,думается мне отец Анастасий, вы неправы! Нельзя объединять в одно,  религиозную и светскую духовность! Это разные понятия, и когда одно из них начинает насильно преобладать над другим, общество непременно вступит в конфликт, отстаивая свои точки зрения! Вера в бога, это внутреннее состояние души! Вера в общественные идеалы — это осознание человеком своей сущности, своей роли и места в этом обществе! Вы упорно не желаете принимать культуру народа основанную на не религиозных принципах видения мира! И тем самым, оказываете давление на общественную мысль и сами создаете конфликтную ситуацию…Не забывайте: светскому государству, нужна — светская идеология. Большевики это понимают, и поэтому отделили церковь от государства…

— Я  так   внимательно  слушал  вас   господа,  что  вывод  у  меня  напросился  сам  по  себе – одного  покаяния  для  вас  слишком  мало! – отец  Анастасий  сокрушенно  повертел  головой:  —  Но  все  же,  что  вы  предлагаете,  заблудшие  братья  мои?  Пока  я  слышал  от  вас  одно  отрицание  и  дурные  пророчества!  А  в  чем  вы  видите – созидательное  начало?  Рано  или  поздно  закончится  весь  хаос  разрушения  и  наступит  время  созидания!  С  нами  или  без  нас,  но  оно  наступит!

— А  для  чего  вам  это,  вы  ведь  все  равно  со  мной  не  согласитесь?

— Что бы  бороться  с  противником,  нужно  знать  его  замыслы! – проворчал  священник.

— Вот  как?  Вы  меня  в  противники  записали!  — невесело  усмехнулся  доктор:- А ведь  совершенно  напрасно!  У  нас  с   вами,  батюшка,  должна быть одна  цель!  Разобраться  в  происходящем, не разделяя своей вины и ответственности, что бы  наши  потомки  не  повторили  наших  же  ошибок!  Но  все  же,  вам  я  отвечу… Вера, батюшка!  Вера  в  то,  что  Всевышний  создал  людей  одинаково  равными  в  праве  на  земную  жизнь —  и  есть  основа  примирения  и  возвращения  человека  к    первоначальному  замыслу  создателя! 

— Да  вы  что,  совсем  уже  заговорились?  — застонал  в  отчаянии батюшка  и  не  выдержав,  ввернул  крепкое  словцо: — Прости  меня,  Господи!  С  такими  мудрецами  и  не  так  согрешишь!  Виктор  Сергеевич,  помилуйте!  Ведь – вера,  облеченная  в  достойную  форму  и  есть  религия!

Стоявший,  рядом    с  возмущенным  попом,  офицер,  вдруг  громко  засмеялся,  заставив  вздрогнуть  хмурого,  недовольного  разгоревшимся  спором,  купца.  Вздрогнул  и  анархист,  поначалу  внимательно  вслушивавшийся  в  общую  беседу,  но  потом  задремавший,  видимо  не  сумев   найти   в  разговоре   что  либо   полезное  для  себя.

— Я вас  предупреждал,  господа!  Говорите  вы  почти  об  одном,  только  с  разных,  практически  непримиримых  позиций!

— Может  быть  вы  и  правы, господин  полковник!  Но  я  убежден  в  том,  что  здравомыслящие  люди  всегда  могут  договориться,  только  для  этого  нужно  проявить  терпение  и  уважение  друг  к  другу!   Я, с вашего  позволения,  закончу  свою  мысль!  Так  вот – вера!  Вера, несущая  в  себе  мощное  объединяющее  начало,  которое,  возможно  трансформируется  в    определенные  формы  идеологии (или  религии,  если  вам  так  будет  угодно,  так  как  сути  вопроса  это  не  меняет),  которые  станут  основой  для  создания  общенациональной  идеи,  не  только  для  отдельного  государства, но  и,  осмелюсь  выразить  надежду,  для  всего  человечества!   Создать  такую  идею,  будет  крайне  не   легко,  так  как  она  должна  отражать  в  равной  степени  интересы  всех  слоев  общества  и  соответствовать   общенародному   сознанию  и  убеждениям!  Формирование  личности  человека,  способного  воспринять  подобную  идею – главная  задача  на  пути  к  созданию  общества  будущего!  Вот  тут-то,  батюшка,  и  работа  вам!  Непочатый  край!

— Ну,  наконец — то!  Хоть  что-то,  благодаря  Господу,  прояснилось  в  вашей  голове,  доктор! —  повеселевший  священник  широко  улыбался,  прищуривая  большие  глаза: – Хоть  и  греховны  ваши  мысли,  но  чувствуется  в  них  любовь  к  ближнему  своему! Но  в  одном  вы  правы,  нужно  понять  случившееся  с  Отечеством  нашим,  дабы  не  впали   потомки  в  великий  грех  угнетения  себе подобных и братоубийственной  войны!

— Слава  Богу,  хоть  на  чем-то  вы  сошлись!  —  радостно  засуетился  купец;  —  А  не – то,  натерпелся  я  страху,  слушая  вас!  Завелись,  вы  доктор  с  батюшкой  не  на  шутку,  да  еще  и  время  выбрали,  когда  и  без  того  жизнь,  можно  сказать,  на  волоске  тонком  висит! Не  дело  этак!

Доктор  вплотную  подошел  к  священнику  и  произнес извиняющимся  тоном:

— Вы,  отец  Анастасий,  простите  меня!  Увлекся  я, видимо  не  совсем  в  меру!  Не  хотел  обидеть  лично  вас,  зная  как  добросовестно  вы  исполняете  свой  долг  перед  своим  приходом!  Да  и  характер,  знаете  ли!  — доктор   обреченно  махнул  рукой;  — Нам,  интеллигентам  только  дай  возможность,  век  будем  рассуждать  о  судьбах  русской  демократии!

— Не  лукавьте,  Виктор  Сергеевич,  вам  меня —  не  провести!  Сказано  в  писании,  сначала  было  слово,  а  потом  дело!  Так  что,  сказанное  слово  иной  раз,  дорогого  стоит!  А  у  вас,  в  душе  да  словах,  так  напутано,  что  и  понять  сложно!  О  душе,  советую  вам,  подумать,  о  душе!

Доктор  ничего  не  ответил.  Отец   Анастасий  широко  зевнув  перекрестил  рот,  посмотрел  на  дремлющего  анархиста,   затем  перевел  взгляд  на  безмятежно  спящего  Михейку.

— Вот  где  воистину,  счастливый  человек,  ибо  живет  он  только  днем  сегодняшним,  и  будущее  его  не  страшит,  так  как  не  ведает  он  такого  понятия!  Прости  его,  Господи  и  благослови!  —  священник осенил  спящего  мужика  крестным  знамением;   —  Думаю,  братие  мое,  и  нам,   о  теле  грешном,  позаботиться  нелишне!  Помолясь,  ко  сну  отойдем! Скоро  полночь!  И  господа  комиссары вверху затихли,  не  топают!

Священник  огляделся,  присматривая  себе  местечко  поудобнее,  где  можно  было – бы  приклонить  усталую  голову.  Была  у  него  одна  необычная  способность:  пастырь,  хоть  на  самый  короткий  момент  оставаясь  без  дела  или  потеряв   к  чему – либо  интерес,  мог  мгновенно  засыпать,  разве  что — только  не  стоя,  проваливаясь  в  глубокий  сон.  Сон  этот  был  коротким,  и  тучный  священник  вздремнув  одну  две  минуты,  просыпался  как  ни  в  чем  не  бывало,  быстро  оценивал  обстановку   и  тут  же   принимался  с  аппетитом  поглощать  пищу,  если  это  с  ним  случилось  за  столом,  либо  принимал  деятельное  участие  в  прервавшейся  беседе,  если  это  была  какая-то  встреча.  Прихожане, подмечая эту привычку,  незлобно  подшучивали   над  своим  попом,    неизменно  получая  один  и  тот  же  ответ,  который  сводился  к  тому,  что  «всхрапчить», на минутку,  другую  — крайне  полезно  для  его большого  организма.   Не  изменил  своей  привычке  он  и  сейчас,  заснув  в  тот  промежуток  времени,  когда  голова  еще  только  собиралась   коснуться  заботливо  уложенного  на  сдвинутые  лавки,  свернутого  в  валик,  купеческого  сюртука.  Спал  священник  так же,  как  и  бодрствовал – шумно,  громко  и  беспокойно!

Иннокентий  Павлович,  устроив  поудобнее  священника,  примостился  у  него  в  ногах:  сидя  на  лавке тихонько  поклевывал  носом,  борясь  с  одолевающей  его   дремотой.  Доктор  сидел  за  столом,  покуривал  папиросу,   старательно  выпуская  голубые  колечки  дыма  в  потолок.  Не  спал  и  полковник.  Офицер  подошел  к  темному  окну  и  глядя  на  прижавшуюся  к  стеклу  мордочку  убитого  кота,  тихо  прошептал  сам  себе:

— Примирение!  Каким  оно  будет? –  и  повернувшись  к  доктору  уже  громче,  но  все-же  стараясь  не  побеспокоить   спящих,  добавил;   —  Не может быть примирения между нами, и оторвавшимся от нас народом! Это утопия!  Фантастическая  утопия!  Но  все таки — чертовски  привлекательная!  Неужели  такое  может  случиться?  Как  хотелось – бы  до  этого  дожить!

Виктор  Сергеевич  внимательно  следил  за  плывущим  над  столом сизым,  переливающегося   краями,  аккуратным   кольцом   табачного  дыма…

Расстрельная ночь. Гл 6. Товарищ Вера

Василий Шеин Шел  уже  первый   час   ночи, но  комиссар  еще  не  ложился  спать,  и  не  только  потому что  ожидал  приезда  представителя  ЧК. Только что  как  от  него  ушел  командир  полка,  с  которым  они  вели  долгий,  нелегкий  разговор.

Ситуация  на  участке  фронта  который  занимала  дивизия  в  состав  которой  входил  их  сводный  стрелковый  полк,  резко  обострилась  в  связи  с  прорывом   его   левого  фланга   свежими  частями,  начавшей  весеннее  наступление  армии  адмирала  Колчака.  Полк,  комиссаром  которого  состоял    Матвей  Ефимович  Трошин,  два месяца  назад  был  отведен  с  боевых  позиций  в  тыл  для  отдыха  и  пополнения  личного  состава.  По  малопонятным  причинам,  формирование  полка  затягивалось  и  личный его  состав,  расквартированный   в  небольшом  уездном  городке,  по  приказу  комдива  временно   выполнял  функции  обеспечения  порядка  и  охраны  особо  важных  стратегических  объектов. Наспех  сформированные  после  прохождения  линии  фронта  органы  власти  и  комендантский  взвод  были  малочисленны  и  не  могли  самостоятельно  справляться  с  поставленными  перед  ними  задачами, и  поэтому,  согласно  приказа,  командование  полка  находилось  в  тесном  контакте  с  местным   Ревкомом  и  ЧК.  В  городе,  недавно  занятом  частями  Красной  Армии,  были  сильны  антибольшевистские  настроения,  и  почти  ежедневно  проходили  задержания  и  аресты  социально  опасных  для  новой  власти  элементов.  Один,  два  раза  в  неделю  производились  расстрелы,  на  которые  уже  дважды, по  требования  Ревкома  города,  приходилось  выделять  бойцов,  что  вызывало  основательное  беспокойство  комиссара.

Как опытный  человек,  хорошо  познавший  жизнь  и  характеры  людей, комиссар  опасался,  что участие  в  подобных  акциях  может  оказать  деморализующее  действие  на  и  без  того  утомленных   солдат  его  полка.  Семь  месяцев,  прошедшего  восемнадцатого  года,  их  дивизия  практически  не  выходила  из  непрерывных  боев,  и  Трошин  знал,  что  бойцы  полка  уже  перешагивают  предел  возможностей  отмеренных  человеку  на  войне.  Тем  более,  что  эта  война  —  не  походила  на  ту,  в  которой  ему  довелось  участвовать  в  1905  году  на  Дальнем  Востоке!               

Не  походила  тем,  что  она  шла  на  русской  земле  и  с  русскими  людьми,  принимая  порою  такой  ожесточенный  характер,  что  даже  видавший  виды комиссар,  поражался  той  невиданной жестокости,  свидетелем  и  участником  которой  ему  приходилось  быть.  Комиссар  предвидел,  что  недалек  тот  день,  когда  проходящий  через  кровавую  мясорубку  Гражданской  войны,  изрядно  поредевший  полк,  может  стать  неуправляемым,  и  поэтому,  воспользовавшись  наступившей  передышкой  в  боевых  действиях,  требовал  от  руководства  дивизии  скорейшей укомплектовки  своей  потрепанной  части и перевода на линию фронта. 

Но  по  сути,  вместо  отдыха  полк — был  вынужден  выполнять  не  свойственные  боевой  части  карательные  функции.  К  тому  же,  и  без  того  непростая  ситуация,  усугубилась  внезапным  наступлением   колчаковских  войск. На  запросы  штаба  полка  с  требованием  прояснения  событий,  четких  ответов  из  дивизии  не  поступало,  приходили  только  директивы  подтверждающие   первоначальные  приказы,  но  комиссар  и  комполка,   урывками,  буквально  по  крохам,  собирая  из  случайных  источников  информацию,  начинали  понимать  серьезность  происходящих  на  фронте изменений.

По  их  пониманию  выходило,   что  фронт,  на  стыке  пятой  и  второй  Красных  армий – прорван,  и  колчаковцы  продвигаются  в  этой бреши  по  двадцать,  тридцать  километров  в  день,  а  это  могло  означать  только  то,  что  на  их  пути,  возможно —  не  осталось  способных  к активному  сопротивлению  боевых частей  и  через  пять,  шесть,  или  самое  большее — семь  суток,  противник  подойдет  к  городу,  в  котором  стоял   вверенный  им  полк.  Понимали    также  и  то,  что  к  встрече  с  сильным  неприятелем  они  не  готовы,  так  как  их  часть,  обескровленная  в  предыдущих  боях,  насчитывала  в  своем  составе  не  полных  две  сотни  активных  штыков,  к  тому – же,  не  успевшая  пополнить  запасы  оружия,  боеприпасов  и  продовольствия.

Комполка  считал,  что  получение  приказа  об  отходе  из  города  вопрос  ближайшего  времени,  с  чем  комиссар  был  полностью  согласен.   Однако,  Трошин  выглядел  очень  обеспокоенным  и  озабоченным.  Волновало  его  даже  не  то  что  приходилось  оставлять  занятый  в  тяжелом  бою  городок.   За  время  этой  « сумасшедшей»,  как  он  называл  ее  про  себя,  войны —  комиссар  навидался  всякого!               

Днем  он  встречался  с  председателем  городского  ревкома,  и  тот  сообщил  ему,   что  в  случае  быстрого  отступления  намеревается  произвести  —  тотальную  зачистку  города  от  не  лояльных  к  Советской  власти  «прихлебателей   капитализма»,  о  чем  уже  поставил  в  известность  ГУБком  и  с  часу  на  час   ожидает  одобрительной  резолюции.   Трошин  хорошо  представлял,  что   начнет  твориться  в  городке  через  пару дней,  когда  предложение  о  зачистке   получит  одобрение  «свыше».               

Не  сомневался  он  и  в  том,  что  это  одобрение  будет,  и  спасти  от  этого  город — не  сможет  никто! Ни  добродушный  поп,  взывающий  к  богу  в  подвале,  ни  сам бог,  потому  как  все  уже  предопределено  развивающимися  событиями  и  сидевшим  перед  ним  лысоватым  человеком,  волею  судьбы  облеченного  властью  и  полномочиями,  и  в  следствии  этих  полномочий  —  ему дозволенно  решать  вопросы  жизни  и  смерти  своих  сограждан  по  своему  усмотрению!               

Удручал комиссара  тот  факт,  что –  этот  же  человек  сообщил  ему  о  том,  что  на  период  проведения  «крайне  необходимой,  исходя  из  теории  классовой  борьбы»  акции,  он  потребовал  от  ГУБкома  полного  содействия  со  стороны  находящейся  в  городе  воинской  части.  И  в  том,  что  все  произойдет   именно   так,  как  излагает  ему  председатель Ревкома  города,   Трошин  также  не  сомневался,  но  предстоящее  «дело»  возмущало  его  до  глубины  души.

Следуя   логике   старого  солдата  и  простого  рабочего  человека,  доживающего  пятый  десяток лет,  он  не  видел  ничего  предосудительного  в  открытой  схватке  с  врагом,  пусть  даже  и  со  ставшим  чуждым  ему  по  убеждениям  русским  человеком, но  вести  на  карательную  акцию  своих  боевых  товарищей – не  мог,  и  считал,  что  командование  не  в  праве  отдавать  им  такие  приказы!  Об  этом,  в  сильно  смягченных  выражениях,  комиссар  говорил  с  комполка  и  встретил  с его стороны решительный  отказ!

Трошин  вспомнил,  как  командир,  латыш  по  национальности,  посмотрел  на  него  ничего  не  выражающим  взглядом  своих  бесцветных  глаз,  из  под  таких  же  бесцветных  ресниц  и  бровей,  и  бесстрастным  голосом  заявил —  что  он  не  допустит  невыполнения  приказов,  какими  бы  они  не  были!

Комиссар  поверил  ему,  потому – что  слишком  хорошо  успел  узнать  этого  высокого,  костлявого человека.  Комполка  никогда  не  повышал  голоса  на  подчиненных  и  требовал  этого  от  своих  командиров,  внимательно  относился  к  вопросам  снабжения  и  по  возможности улучшения  быта  солдат,  терпеливо  выслушивал  всех,  делая  справедливые  выводы  из  адресованных  ему  замечаний.            

Но  Трошин  помнил,   как  полгода  тому  назад,  комполка  так  же  терпеливо,  в  течение  нескольких  минут,  выслушивал  командира  взвода,  заменившего  раненного  в  бою  комроты,  доказывающего  невозможность  выполнения  поставленной  перед  ротой   задачи,  а  затем,  когда  тот  замолчал,  вынул  из  кобуры  наган  и  не  сказав  ни  слова,  застрелил  его  и  кинувшегося  на  выручку  своему  командиру   вестового,    так  же  молча  вылез  на  бруствер  окопа  и  привычно  сутулясь,  пошел  под пулями вперед,  никого  не  призывая  идти  за  собой!  И  за  ним  —  пошли!  Сначала  взвод,  потерявший  своего  командира,  затем  —  рота!  После  боя,  комполка  ровно  и  бесстрастно,  объявил  бойцам   благодарность  за  выполненную  задачу  и  ушел,  доверив  комиссару  назначение  новых  командиров  взвода  и  роты.

…Комполка  и  комиссар,  так  ничего  и  не  решив,  расстались,  явно  не  довольные  друг  другом,  впрочем,  ничем  не  выразив  этого  недовольства.  Трошин   расхаживал  по  комнате,  посасывая   давно  погасшую  трубку,  пытаясь  понять,  что  же  все-таки  происходит  вокруг  и  что  делается  в  душе   комполка.  Почти  полтора  года  они  совместно  ведут  свой  полк  по  дорогам  войны.  Знакомые  подшучивали  над  ними  обоими,  беззлобно  называя  их  — политическими  долгожителями,  и  Трошин  понимал,  что  эти  шутки  относятся  не  только  к  тому,  что  на  удивление  многих,   два  совершенно  разных  человека  смогли  понять,  притереться  друг  к  другу,  притом —  не  распивая  вместе  водку,  не  открывая  душу,  а  больше  к  тому,  что  они  действительно,  уже  полтора  года  находятся  на  острие  смертного  огня  не  получив  при  этом  ни  одной  царапины! На  войне,  век  пехотных  бойцов  и  командиров – обычно короток!

Но  сейчас,  комиссар  думал  о  другом! Он  старался  понять,  как  и  когда  могло  случиться  то,  что   комполка,  из  исполнительного  до  мелочей,  педантичного,  но  все-таки  человека  —  превратился  в  бездушную,  идеально  приспособленную  к  войне   машину,  переставшую  ценить  как  чужую,  так  и  собственную  жизнь! И  есть  ли  у  него  цели,  или  он,  разочаровавшись  во  всем,  перегорев  измученной  душой,  равнодушно  выполняет  поставленные  перед  ним  задачи,  не  задумываясь  при  этом  ни  о  чем,  идя   только  вперед,  не   останавливаясь  и  не  сбавляя  мерного  шага.  И может  только  это  бездумное,  механическое   движение — осталось  единственным     смыслом,  пока  еще  связывающим  его   с  обезумевшим  миром!

Вспоминал  и  о  разговоре  с  председателем  городского  Ревкома,  о  нелепой  истории  с  убитым  котом,  о  худенькой  девчушке  в  большом  полушалке,  и  спрашивал  сам  себя;  «Ну  как,  объяснить  этой  девочке,  что  ее  кот  —  убит озлобленным бойцом, верящим в светлое  будущее! Ведь  она  этого  —  никогда  не  забудет!»

… На  улице  послышался  какой – то  шум,  загомонели  приглушенные  толстыми  стенами  людские  голоса.  Трошин   подошел  к  окну  и  открыл  форточку.  Морозный,  вкусно  пахнущий  сырой  свежестью  воздух  обдал  его  разгоряченное  лицо,  прохладой  потянул  по  комнате,  разгоняя  кислый  табачный  запах.

Во  двор  входил  человек,  ведя  под  уздцы  исходящую  паром,   покрывшуюся  закурчавевшим  инеем  лошадь,  запряженную  в  простые  розвальни.  Из  саней,  на  ходу  выпрыгнула  фигура  в  широкой  шинели,  и  стряхивая  с  себя  приставшие  к  одежде  былинки  сена  двинулась  к  высокому  крыльцу.

Комиссар  не  торопясь  накинул  на  плечи  теплую  безрукавку  и  вышел  в  двери  комнаты.  По  полутемному  коридору  широким  шагом  шел  человек.  Солдатская  шинель  из  грубого  сукна  была  явно  великовата  для  небольшой  фигуры  ночного  гостя,  и  воглыми  складками  обвисала  на  его  не  широких  плечах.  Длинные,  промерзшие  на  морозе пОлы с  жестяным   звуком  терлись  о  крепкие,  ладные  сапоги.  Комиссар  невольно  отметил  про  себя,  что  сапоги,  несмотря  на  весеннюю  распутицу  были  очень  чисты.   «Когда  она  успела  их  почистить?»  —  недоуменно  подумал  он,  нисколько  не  сомневаясь,  что к нему подходит  женщина.

— Мне  до  комиссара  полка?  Не  вы  ли  это?  —  спросила  она  стоявшего  перед  ней  Трошина.  Голос  ее  звучал  немного  хрипловато  и  простужено, в  нем  чувствовался  легкий  акцент.

« Полячка!  — машинально  отметил про себя  Трошин,  кивком  головы  подтверждая  свою  личность:  —  И  наверняка  —  курит!»

— Я  уполномоченный  губернского  ревкома,  товарищ!  Вот  мой  мандат!  —  женщина  вынула  из  нагрудного  кармана  гимнастерки  сложенный  вчетверо  лист  бумаги  и  протянула  его  комиссару.

— Прошу  вас!  —  Трошин  сделал  рукой  приглашающий  жест  в  сторону  открытой  двери  комнаты,  вглядываясь  в  документ:  —  Проходите,  товарищ… Э-э –э? 

— Ничего! – несколько  весело  отозвалась  женщина,  поняв  его  смущение:  —  Я   привыкла,  что  не  все  сразу  запоминают  мое  имя!  Я  —  полячка,  и  вам  трудно  выговорить  мою  фамилию!  Соратники  по  борьбе,  зовут  меня – товарищ  Вера!  Будет  лучше  если  и  вы   обратитесь  ко  мне  так!  Ну – что  же,  будем  знакомиться!

Товарищ  Вера  протянула  комиссару  узкую,  крепкую  ладонь.  Трошин,  принял  от  нее  промокшую  шинель,  предлагая   присесть  за  его  рабочий   стол.  Женщина  села,  привычным  жестом  отодвинула  в  сторону  аккуратную  стопку  агитационных  журналов  и  листовок,  с  любопытством  огляделась  по  сторонам.

Комиссар,  на  войне  повидал  немало  женщин,  и  многие  из  них  казались  ему  безликими  и  похожими  друг  на  дружку. Обезличенные  одним  и  тем-же  обращением  «товарищ»,  с  обязательной  прибавкой  имени,  одинаковая  военная  или  полувоенная  форма  одежды, короткая  стрижка,  отсутствующий  взгдяд  равнодушных  ко  всему  глаз.  Неизменным  атрибутом  таких,  облеченных  полномочиями  женщин,  являлись  —  хриплый,  прокуренный  голос  и  дымящаяся  папироса!

Мотаясь  по  фронтам,  Трошин  привык  к  такому  типу «товарищей»  в  женском  обличье,  но  его  всегда  поражало  одно  обстоятельство!  Как  правило,  подобные  женщины  полностью  отбрасывали  от  себя  свое  женское  естество  и  практически  не  замечали  мужчин,  зачастую  презирая  их,  относясь  к  ним  снисходительно – терпеливо,  воспринимая  в  качестве  неодушевленного  атрибута,  необходимого   для  достижения  идейно — политических  целей!  Комиссар  не  без  основания  полагал,  что  походная  жизнь,  постоянное  общество  грубых,  не  имевших  понятия  о деликатности  солдат, воспринимающих  женщину  на  войне  только  в  одном  положении —  лежащей  на    спине   с   задранной  к верху  юбкой,  скабрезные  улыбки  и  пошлые   слова —  все  это  заставляло  женщину  отстаивать  самое  себя,  возвышаться  перед   мужчинами,   тем  самым  окончательно  лишая  себя  женского  начала.  Но  Трошин  знал  и  то,  что  иные  из  них,  перешагивая  через  женскую  сущность,  да  еще  фанатически  заполненные  идеей,  становятся  —  немыслимо  жестокими,  настолько,  что  им  могли-бы  позавидовать  даже  самые  матерые,  не  имевшие  понятия  о  жалости —  белые  казаки!

«Не  место  бабам  на  войне!  Им  —  детишек  рожать,  дом  содержать!» —  сердито  думал  пожилой  комиссар,  глядя  на  сидевшую  перед  ним  молодую  женщину,  прекрасно  понимая,  что  ни  она,  и  не  другие  ей  подобные,  практически  никогда  не  смогут  стать  ни  заботливой  женой,  ни  любящей  матерью, на  весь  свой  век  оставаясь — товарищем!

Впрочем,  товарищ  Вера,  все — таки  отличалась,  от  созданного  Трошиным  стереотипа  служащей  идее  женщины.  Она  была  молода,  лет  около  тридцати, привлекало   внимание  — красиво  очерченное  лицо,  почему – то,  слишком  смуглое  для  полячки.  Комиссару  даже  понравились  ее  темно  вишневого  цвета  глаза,  опушенные  густыми  ресницами,  смотревшие  на  него  просто  и  открыто.  Хорошо  подогнанная  к  телу  гимнастерка  скрывала  небольшие  холмики  груди,  тонкая,  туго  опоясанная  ремнем талия.  Не  портили  ее и  кожаные,  так-же  перешитые  по  росту,  кавалерийские  штаны-леи, аккуратные  хромовые  сапоги.  «  Ладная  девка!  —  мысленно  одобрил  комиссар:  — Смуглянка!  Должно  быть,  из  польских евреев!»

— Промокла  в  дороге,  знобит!  —  прервала  его  размышления    уполномоченная,  обхватив  руками  узкие  плечи.

— Враз  поправим,  товарищ  Вера! – мысленно  обругал  себя  за  недогадливость  Трошин,  и  громко  крикнул  в  открытую  дверь:  — Вестовой!  Чаю,  да – мигом  у  меня!

От  ужина  товарищ  Вера  отказалась – обошлась  чаем.  Она  мелкими  глотками  прихлебывала  круто  заваренный  кипяток,  рассеянно  слушая  доклад  комиссара  о  текущих  делах,  согревала  тонкие  пальцы  о  горячее  железо  кружки.

Трошин  еще  говорил,  когда  она  вдруг  резко  поднялась,  коротким  жестом   прерывая  его  речь.  Прошлась  по  комнате,  расправляя  гимнастерку  под  туго  затянутым  ремнем,  круто  развернулась  на  каблуках,  подошла  к  замолчавшему  в  недоумении  комиссару  и   твердо  глянула  ему  в  глаза.

— Теперь  о  деле! – она  произнесла  это  так,  словно  до  этого  Трошин  говорил  о  пустяках.  От  ее  холодного  тона,  видавший  виды  комиссар,  даже  сник,  словно  провинившийся  перед  строгим  учителем,  несмышленый  ребенок.

— Теперь  о  деле,  товарищ  Трошин!  —  повторила  она,  с  нажимом  на  уставное  обращение,  давая  тем  самым  понять – кто  здесь  хозяин  положения:  —  Я,  уполномочена  довести  до  вас,  что  положение  на  фронте  резко  обострилось!  Фронт,  на  широкой  полосе  —  прорван!  Высшее  командное  руководство  Красной  Армии  принимает  все  меры  для  остановки  противника  и  перехода  в  решительное  наступление! Но  темпы  продвижения  войск  Колчака  пока  велики!  Судя  по  вчерашней  сводке,  через  четыре  дня  враг  будет  на  подступах  к  городу!  Город  придется  — оставить!  Ваша  задача,  как  комиссара, совместно  с  комполка  обеспечить  организованный   отход  вверенной  вам  части,  сохраняя  при  этом  дисциплину,  боеспособность  и   реквизированное  имущество!  В  первую  очередь – вывоз  продовольствия!  Трусов,  мародеров,  паникеров  —  расстреливать  на  месте!  Вам  ясна  поставленная  задача,  товарищ  Трошин?

— Ясно,  товарищ  уполномоченный  ГУБкома!  — отчеканил  комиссар,  чувствуя  себя  словно  окаченным  колодезной  водой  от  ледяного  тона  женщины:  — Не  совсем  понятно  только,  по  вопросу  вывоза  имущества!  Насколько  я  знаю,  реквизиции  хлебных  и  других  запасов,  в  городе – не  проводилось!

— Будет проведено!  — отчеканила  товарищ  Вера:  —  За  два  дня  мы  должны  решить  все  вопросы  связанные  с  оставлением  города!  На  третий – организованный  отход!  Уточняю,  временный  отход!

Комиссар  стоял  по  стойке  смирно,  перед  полчаса  назад  казавшейся  хрупкой  женщиной,  обдумывая  полученные  приказы.

— Я  слышала  что  вы  содержите  арестованных!  Сколько  их?  — продолжала  она.

— Немного!  Основная  масса  захваченных  в  зимних  боях,  военнопленных  — содержится  в  здании  бывшей  городской  тюрьмы.  Точной  цифры  не  знаю,  но  что-то  около  ста  пятидесяти  человек!

— Плохо,  товарищ  комиссар,  что  вы  не  знаете  точной  цифры!  —  коротко  обронила  товарищ  Вера:  — У  нас  слишком  много  врагов,  и  мы  должны  их  учитывать!

Комиссар  хотел  возразить,  что  тюрьма  и  военнопленные    находятся   в  ведомстве   ревкома,  а  не  в  его,  Трошинском,  но  глядя  на  хмурое  лицо  уполномоченной,  передумал.

— С  захваченными  в  плен  белогвардейцами  уже  все  решено!  — товарищ  Вера  небрежно  махнула  рукой,  и  Трошин  внутренне  похолодел,  понимая  что  этот  легкий  взмах  тонкой  руки  обрек  на  смерть  полторы  сотни  человек:  — Но  впрочем,  я  говорю  не  о  них,  а  о  тех,  что  содержатся  в  здешнем  особняке!

— В  подвале содержатся  шесть,  временно   задержанных  человек!  Обвинение пока  не  предъявлено,  не  было  времени  на  расследование!

— Всего  шесть?  —  удивилась  товарищ  Вера:  —  Вы  почти  два месяца  находитесь  в  городе,  и  только  шесть  задержанных?  Вы  теряете  чувство  революционной  бдительности,  товарищ  комиссар!

— У  меня  боевая  часть!  —  вежливо  но  твердо,  сказал   наконец – то  Трошин:  — И  в  мои  обязанности  не  входят  задачи  комендантской  команды!

— Вот  как?  — удивленно  протянула  уполномоченная:  —  Я  правильно  вас  услышала?  Ну, впрочем,  чего  тянуть!  Докладывайте  по  этим  шестерым!

Товарищ  Вера  уселась  за  стол.  Трошину  сесть  она  не  предложила,  только  кивнула  головой,  разрешая  начинать  доклад.  Устало  вздохнув,  комиссар  потянул  к  себе  лежавшую  на  столе  папку.  Неглупый  от  природы  человек,  он  уже  понял,  кто  в  ожидании  доклада  сидит  перед  ним.  Понимал  так  же  и  всю  меру  ответственности,  даже  за  случайно  оброненные  в  забывчивости 
 слова.  Но  комиссар  не  сожалел  о  сказанном,  а  только  горько  сокрушался  тем,  что  так  легко,  словно  мальчишка,  купился  на  обманчивую  внешность,  под  которой  скрывались    хорошо  знакомые  ему  железный  характер  и  фанатичная  убежденность  в  правоте  идеалов.

— Воскобойников,  Иннокентий  Павлович!  1870  года  рождения,  купец  первой  гильдии:  — начал  доклад  Трошин:  —  Задержан  по  распоряжению  ревкома  города,  за  прекращение  торговли  после  прихода  Советской  власти!  На  предложение  продолжать  торговлю  ответил  обещанием, но  вместо  этого,  стал  вывозить  товары  из  торгового  дома  и  двух  лавок,  хлебной  и  скобяной.  Товары  изъяты,  лавки  и  хлебный  амбар  опечатаны.  Все!

— Как  все?  — нервно  шевельнулась  товарищ  Вера:  —  А  деньги,  драгоценности?  Должны  быть!

— При  обыске,  ничего  подобного – не  обнаружено!  Я  забыл  упомянуть  о  реквизиции  особняка!  — комиссар  крутнул  головой:  —  Вместе  с  обстановкой!

— Ну,  особняк  не  золото,  в  кармане  не  унесешь! А  где,  все – таки,  основные  ценности?

— Мне  не  известно!  — пожал  плечами  Трошин.

— Но  у  купца  должна  быть  семья!  Допросили  их?

— Нет!  Еще  в  начале  зимы,  купец  обозом  отправил  свою  семью  из  города,  прислуга  говорит,  к  родственникам  в  Воронеж!

— Изворотливый,  успел  вывернуться!  —  товарищ  Вера  побарабанила  пальцами  по  столу:  — Жаль!  Но  мы  известим  товарищей  в  Воронеже,  пусть  поищут «золотой  обоз,  купца  Воскобойникова». Дальше!

— В  оправдание  свое,  он… – но  комиссар  не  смог  продолжать.  Уполномоченная  перебила  его.

— О  купце,  все!  И  так  ясно!  Саботаж  и  сокрытие  неправедно  нажитых  ценностей!  Говорите  о  других!

— Три  дня  назад,  в  расположении  полка,  задержан  человек,  пропагандировавший  среди  бойцов  идеи  анархизма.  Документов,  удостоверяющих  личность,  нет.  Представился  товарищем  Черным,  утверждая,   что  это  его  партийная  кличка.  Сам  же,  считает  себя —  идейным  борцом  за  полную  свободу  личности.  На  мой  взгляд,  совершенно  пустой  и  бесполезный  человек!

— Не  скажите!  —  задумчиво произнесла  товарищ  Вера;  — В  данный  момент,  когда  идет  процесс  разрушения  капиталистического  общества,  анархические  идеи  оказывают  нам  определенные  услуги!  Думаю,  пока  еще  они  нам  нужны!  Оставим  его,  продолжайте!

— Уездный  врач,  доктор — Горин  Виктор  Сергеевич,  1875  года  рождения.  Задержан за  оказание  помощи  раненому  офицеру.  Происхождением – из  дворянского  сословия,  к  политическим  событиям  относится  внешне  безразлично,  хотя  я  слышал,   что  по  убеждениям —  является  каким – то  демократом!  В  городе имеет  немалый  авторитет  и  известность!  Характеризуется  как  очень  хороший  врач!  Пожалуй,  все!

— Это,  уважаемый  товарищ  Трошин,  не  все!  Далеко  не  все!  — уполномоченная  презрительно  усмехнулась:  — Вы,  плохо  знаете  эту демократическую   сволочь!  Они  очень  опасны  тем,  что  сами  ничего  не  умея  создать,  расшатывают  устои  власти  своей  демагогией  и  либерализмом!  Пока  шла  борьба  с  царизмом, нам  с  ними – было  по  пути!  Теперь,  все  изменилось! Теория  классовой  борьбы,  необходимость  в  полной  диктатуре  пролетариата  на  данном  этапе    установления  народной  власти  — не  совместимы  с  либеральными  принципами!   Сейчас – эти  принципы   только  осложняют  ситуацию,   внося  существенные  разногласия  в  оценку  имеющих  место  событий,  и от  них  необходимо  избавляться!  Решительно  избавляться,  вместе  с  их  носителями!  Я  понимаю,  что  некоторые  идеи  могут  находиться  в  историческом  анабиозе  сотни  лет, просыпаясь,  они    существенно   влияют  на  общество,  и  тот  метод  борьбы  с  ними  который  мы  сейчас  применяем,  не  может  быть  единственно  верным!     Но  у  партии —  нет  времени  на   политические  дискуссии!  Закончим  на  этом! Лучше  скажите  мне,  что  с  офицером,  где  он?

— Арестован  вместе  с  доктором!  Двое  суток  назад  были  убиты  два  солдата  из  моего  полка,  я  об  этом  докладывал  в  штаб  дивизии! – товарищ  Вера,  утвердительно  кивнула  головой.  Комиссар  продолжал:  —  Бойцы  находились  на  патрульной  службе,  убиты  выстрелами  в  упор,  предположительно  — из  револьвера!   Свидетели  указали  на  некого  человека,  внешне – военного,  с  армейской  выправкой.  В  стычке  с  бойцами тот   был  ранен  и  вероятно,  кто-то  навел  его  на  квартиру  врача.  Там  их  взяли!  Сопротивления  не  оказывал,  в  расстреле  красноармейцев  не  сознается,  оружия  при  нем не  было!

— Сбросил,  гад!  Предусмотрительный! – товарищ  Вера    зло  скрипнула  зубами:  — Как  могло  случиться,  что  двое  вооруженных  бойцов  позволили  убить  себя  словно  щенков?

— Два  месяца  назад,  к  нам  примкнуло  полтора  десятка  солдат  из   разбитого   полка.  В  связи  с  нехваткой  личного  состава,  было  принято  решение  об их   зачислении  в  штатные  списки  части!  Обычное  дело,  товарищ  Вера!  —  пояснил  комиссар:  — Документы  при  них,  история  гибели  полка  известна,  вот  и  оставили! В  деле,  примкнувших  бойцов,  проверить  не  успели,  не  было  случая!  Но  сомнения  — были!  Ходили  слухи,  что  эти  двое  имели  склонность  к  мародерству,  но  доказать  не  удалось.  Или  они  осторожничали,  или  я  не  доглядел!  Подумывал  об  их  аресте,  да  повода  не  находилось.  В  общем,  я  считаю,  не  было  в  погибших  надежности!

— Но  что-то  же  они  делали?  — продолжала  настаивать  уполномоченная;  —  Как  относились  к  службе?

— С  ленцой!  — признался  комиссар: — В  прошедшую  неделю  дважды  принимали  участие  в  исполнении  приговора  над   контрой!

— Ну  вот!  — удовлетворенно  протянула  товарищ  Вера;  —  А  вы  говорите  —  арестовать!  Хоть  какую-то  пользу,  но  все-таки  принесли!  Запомните   товарищ  Трошин,  если  для  дела  революции, из антисоциальных  элементов   можно  извлечь  хотя-бы  самый  ничтожный  прок,  то     этим — необходимо  пользоваться!   Партия  привлекает  на  свою  сторону  всех  этих – эсеров,  анархистов  и  прочих!  Но  это  временно!  После  полной  нашей  победы,  весь  примкнувший  к  нам  политический  и  уголовный  мусор,  отсеется  сам  и  будет  выброшен  на  свалку  истории!  А  не  уйдут  сами,  мы  им  поможем!  А  пока,  не  будьте  столь  щепетильны  в  подборе  людей.  Настоящую  опасность  для  революции  представляют   идейные  и  классовые  враги!  Помните  об  этом,  комиссар!

— Слушаюсь!  —  отчеканил  Трошин:  — Документов,  задержанным  офицером —  не  предъявлено,  на  допросе  установить  личность  не  удалось. О  себе,  сообщил  только  то,  что являлся  кадровым  офицером  и  участвовал  в  двух  войнах!  В  Гражданскую не  вмешивается,  по  политическим  и  моральным  убеждениям!

— Чистеньким  хочет  быть!  Мораль  и  честь,  значит! – сдавленным  голосом  прошипела  женщина,  резко  откидываясь  вместе  со  стулом  назад.  Ножки   полукресла  жалобно  скрипнули,   заскользив  по  гладкому  крашеному  полу:  — Ненавижу!

Еще  в  середине  разговора,  комиссар  приметил,  что  с  женщиной,  происходят  какие – то  перемены.  Лицо  ее,  вопреки  всем  правилам  поведения  человеческого  организма  расслабившегося  и  отогревшегося  в  тепле,  не  только  не  порозовело,  но  наоборот,  начало   приобретать  нездоровый,  землисто — серый  оттенок,  движения  рук  – стали  быстры  и  нервны! 

— Ничего!  У  меня  —  он  во  всем,  признается!  Вы  не  умеете  с  ними  разговаривать!  — не  сдержав  ненависти,  женщина  грязно  выругалась.

Товарищ  Вера  подошла  к  своей  просыхающей  шинели  и  вынула  из  ее  кармана  большой  серебряный  портсигар, в  задумчивости  подержала его,  словно  взвешивая  в  ладони  —  но  открывать  не  стала.  Вернулась  назад  и  положила  его  на крышку  стола.  Из  кармана  широкого  галифе  достала  помятую  пачку  папирос  и  закурила,  глубоко  втягивая  в  себя  крепкий  табачный  дым. Сизые  волны  заколыхались  над  столом,  и  глядя  на  них,  комиссару  тоже  захотелось  разжечь  свою  трубочку.  Рука  его  самопроизвольно  потянулась  в  карман  за  кисетом  с  табаком,  но  вовремя  спохватился,  доставать  не  стал.  Товарищ  Вера  цепким  взором  заметила  это  движение  и  поняв  желание  Трошина,  разрешающе  кивнула  головой.

— Сегодня,  к  вечеру,  взяты  под  арест — местный  священник  и   мужик,  доставленный  из  соседней  деревни:  —  продолжил  доклад  комиссар.

— В  чем  причина  их  ареста? – спросила  товарищ  Вера,  нервно  выстукивая  пальцами  мелкую  дробь  по  столу,  бросая  косые  взгляды  на  лежавший  чуть  в  стороне  от  бумаг  портсигар.

— Во  время  проведения  церковной  службы, настоятель  Храма  провозгласил  вечную  память  всем  невинно  убиенным  на  войне,  в  том  числе  и  воинам  Красной  Армии,   утверждая,  что  перед  Богом  —  все  равны!  Это  оскорбило  одного   из   сочувствующих  Советской  власти  прихожан,  и  по  его  доносу,  священник  был  немедленно  арестован.

— Хорошо!  — женщина   сидела   откинувшись   на   спинку  стула,  покачивая,  положенной  на  колено  ногой:  — Сочувствующие   —  это   очень  хорошо!  Кстати,  вы  хотя-бы  как-то,  поощрили   этого  товарища? – и  выслушав  отрицательный  ответ,  продолжила:  —  Напрасно!  Таких людей  нужно  привлекать и поощрять!  Утром  отыщите  его  и  в  качестве награды,  выделите  что-нибудь  из  реквизированного   имущества   купца!  В  этом  я  полагаюсь  на  ваше  усмотрение!  И  еще!  Обязательно  привлеките  его  к  предстоящей  работе  по  зачистке  города!  Этот  человек  может  оказать  нам  неоценимые  услуги!  Не  забудьте!  Что  у  вас  еще  осталось?

— Деревенский  мужик!  —  напомнил  Трошин,  разводя  руками. Он  был  основательно  поражен  острым  умом  и  твердостью  характера  этой  женщины,  а  так – же,  ее  умением  использовать  практически  все, хоть  как-то    пригодное,  к  достижению  своих  целей: — По  социальному   положению,  вероятно  батрак!  Что  там  в  точности  произошло,  сказать  не  могу!  Не  было  времени  на  выяснение!   Знаю,  что   был  избит,  якобы  за  кражу  овцы,  и  членами  Комбеда  направлен  к  нам  для  прояснения  обстоятельств! Но, простите,  вы  ничего  не  сказали  по  делу  священника!

— С  ним  все  просто!  —  уполномоченная   отмахнулась  от  напоминания  комиссара,  словно  от  навязчивой  мухиИ  — Одним  из  первых  декретов  власти  Советов,  был  декрет  об  отделения  церкви  от  государства!  Наш  вождь,  товарищ  Ленин,  принял  мудрое  решение!  Веками  Церковь  состояла  на  службе  у  правящего  сословия,  являясь  орудием  духовного  порабощения  темных,  необразованных   масс   трудящихся!  Религия,  в  нынешнем   ее  состоянии,  дскредитировала   себя  перед  народом,  став  моральным  оправданием  для  сильных,  и  утешением  для  слабых!  На  руинах  Церкви,  мы  создадим  свою  идеологию,  основой  которой  станет  вера  в  коммунистические  идеалы!

— А  как  быть  с  овцекрадом?

— Вы  меня  поражаете,  товарищ  Трошин!  Заниматься  подобными  пустяками — нет  времени!  Естественно  отпустить!  Когда  придет  время  восстановления,  дорога  будет  каждая  пара  рук!  А  руки  у  него,  наверняка  крепкие,  раз  овец  таскает!  Овца  ведь  не  курица,  тяжелее  будет! А  в  качестве  наказания,  привлеките  его  завтра  к  погрузочным  работам  на  реквизиции! —  пошутила  уполномоченная,  и  посерьезнев   добавила; —  Пишите  приказ  по  осужденным!  Формальных  бланков  у  нас  пока  нет,  пишите  от  руки!  Необходимую  часть   приказа   вы  и  сами  должны  знать,  основное  — я  вам  продиктую!

Трошин  взяв  чистый  листок  бумаги  начал  писать.  Пока  он  составлял  вводную  часть  документа,  товарищ  Вера  ходила  по  комнате,  иногда  останавливалась  у  него  за  спиной,  терпеливо  следя  за  текстом. Комиссар  закончил  писать  и  вопросительно  взглянул  на  уполномоченную.

— Написали?  Теперь  диктую!  —  в  голосе  товарища  Веры  зазвучали  жесткие,  металлические  нотки:  —   На  основании  вышеупомянутого,   от  имени  трудового  народа – приказываю!  Воскобойникова  Иннокентия  Павловича – купца  первой  гильдии,  Горина  Виктора  Сергеевича  —  доктора  Уездной  больницы,  священника… 

—  Погодите,  товарищ  Трошин! – смешалась   уполномоченная;  — Мы  ведь  не  можем    писать  в  приказе  всякую  чушь  наподобие  «священник,  отец  духовный»!  Ведь  есть  у  этого  попа – мирское  имя,  вы не  знаете?

— К  сожалению,  не  знаю! —  комиссар  отрицательно  покачал  головой:  — Но  можно  уточнить!

— Ни  к  чему,  только  время  терять!  Сделайте  так,  в  том  месте  где  должны  быть  прописаны  инициалы,  оставьте  пробел!  Потом  уточните  и  впишете  самостоятельно! – товарищ  Вера  взяла  в  руки  тяжелый  портсигар,  и  с  видимым  сожалением,  снова  отложила  его  в  сторону:  — Продолжаем!  Итак,  пробел  и  следующее!  Священник  местного  прихода…  Далее!

Уполномоченная  остановилась  и  в  недоумении  уставилась  на  комиссара.

— Решительно  невозможная  ситуация!  Сколько  у  вас  недоработок,  уму  непостижимо!  — товарищ  Вера  недовольно  смотрела  на  смутившегося  Трошина:  —  Так  нельзя,  товарищи!  Если  вы  чего-то  не  умеете  делать, учитесь  у  других!  Как, объясните  мне,   вписать  в  приказ  офицера,  когда  не  знаем  его  имени!

Женщина  ходила  по  комнате  заложив  большие  пальцы  своих  рук  за  туго  затянутый  поясной  ремень,  бросая  сердитые  взгляды  на  молчаливого  Трошина.

— Хорошо!  —  сказала  она  придя  к  какому-то  решению: — Поступим  следующим  образом! Офицера,  в  приказ – не  включать! В  целом,  это  досадное  недоразумение  ни  как  не  может  повлиять  на  ход  событий!  Одним  больше,  одним  меньше – суть  не  в  этом!  Главное – это  неизбежность  наказания!  Да  и  сам  он,  по видимому,  желает,  что-бы  его  считали  без  вести  пропавшим,  иначе  какой  ему  резон  скрывать  свое  имя!

Товарищ  Вера  подошла  к  окну  и  долго  стояла,  незряче  вглядываясь  в  темноту  двора.

— Мучеником  решил  стать!  —  глухим  голосом  произнесла  она:  — Ну  что  ж!  Так  тому  и  быть!  Мы  предоставим  ему  такую  возможность!

После  размышлений  о  судьбе  офицера,  уполномоченная  заговорила  более  решительно  и  озлобленно,  все  так  же  не  отрывая  взгляд  от  темноты  окна.

— Троих  вышеуказанных – расстрелять! Укажите  о  конфискации  принадлежавшего  им  имущества  в  пользу трудового  народа!  Приговор  вступает  в  силу  с  момента  его  подписания!  Заканчивайте  писанину,  и  подайте  мне  приказ  на  подпись!  И  еще,  утром,  приведете  офицера  ко  мне!  Я  сама  им  займусь!

Трошин  дописал  приказ  и  протянул  его,     по  прежнему  стоявшей  у  окна,  женщине.  Она  взяла  бумагу  не   глядя,  и  только  чуть  позже,  нехотя  отвернувшись  от  окна,  бегло  пробежала  глазами  по  документу  и  подойдя  к  столу  поставила  на  нем  размашистую  подпись.

— Почему  сами  не  подписали  приказ?  Запачкаться  боитесь?

Товарищ  Вера  смотрела  прямо  в  глаза  комиссару,  и  в  ее  сильно  расширившихся  зрачках  Трошин  заметил  тот же  самый  шальной,  пугающий  безумием   всплеск, какой  он  уже  видел  сегодня  у  застрелившего  кота  бойца  Воробьева. 

Тонкий  карандаш  затяжелел  в  руке комиссара  словно  пудовая  гиря,  когда  он  медленно  выводил  на  документе,  свою   ясную  и  четкую  подпись.

— Это  не  все! —  с  тяжелым  нажимом  на  слова,  произнесла   товарищ   Вера:  —  Вы  напрасно   говорите  о   не  свойственных  боевому  полку,  функциях! Запомните,  революция  возвышает  своих  героев,  но  не  прощает  отступников!  Завтра,  часть  вашего  полка  переходит  во  временное  распоряжение  председателя  городского  ЧК,  и  вы  лично  будете  нести  ответственность  перед  партией  за  ликвидацию  военнопленных,  а  также,   задержанных  по  ходу  зачистки  контрреволюционеров  и  саботажников!

Женщина  села  на  стул,   откинулась  назад.  Затянувшаяся  до  глубокой  ночи  работа  утомила  ее,  и  тело,  державшееся  в  течение  суток  на  железной  воле,  позволило  себе  — наконец-то,   расслабиться!

Посидев  какое то  время  с  закрытыми  глазами,  товарищ  Вера  отпустила  комиссара,  но  когда  он  дошел  почти  до  двери  остановила  его  несколько  странным  вопросом:

— Скажите,  а  у  вас  водка  есть?

Не  ожидавший  такого  поворота  комиссар,  неловко  переминаясь  в  дверях,  сконфуженно  ответил:

— Должна  быть!  Сейчас  распоряжусь!

Через  некоторое  время,  в  комнату  вошла  полная,  низкорослая  женщина,  несшая  перед  собой  широкий  поднос,  на  котором  стояла  початая  кем-то  бутылка  водки  и  нехитрая  закуска.  Женщина,  не  поднимая  распухших,  покрасневших  от  слез  глаз,  расставила  принесенное  ею  на  столе,  и  не  проронив  ни  слова,  ушла,  тяжелой,  старившей  ее  походкой.

Оставшись  одна,  товарищ  Вера  подойдя  к  двери  окликнула   дремавшего  вестового,  велела  ему  никого  к  ней  не  допускать  и  разбудить  на  рассвете.  Побродив  бесцельно  какое-то  время  по  комнате,  она  подошла  к  столу,  открыла  бутылку.  Понюхав  ее  содержимое,  брезгливо  поморщилась,  пить  не  стала.  Отломила  только  кусочек  хлеба,  обмакнула  его  в  соль  и  неторопливо  прожевала.  Затем  села  за  стол,  взяла  в  руки  серебряный  портсигар,  долго  и   задумчиво  смотрела  на  него  перед  тем  как  раскрыть.  Раскрыв, взяла  из  него  щепотку  белого  порошка,  насыпала  горкой  на  сжатую  в  кулак  кисть  левой  руки,  немного  поколебавшись,  добавила  еще,  и  с  наслаждением  втянула  его  в  себя  тонкими  ноздрями  красиво  очерченного  носа.  С  минуту  посидела  в  томительно-упоенном  ожидании,  а  затем  откинулась,  резко  расслабевшим  телом,  на  спинку  стула.

Расстрельная ночь. Гл 7. Рассвет

Василий Шеин   Комиссар  долго  не  мог  уснуть.  Прожитый  день  и  нелегкая  ночь,  давили  невидимой  тяжестью  на  его  большое,  сильное  тело.  Ворочаясь  на  кровати,  Трошин  думал  о  том, как, когда  и  где,  он  сумел   перешагнуть  ту  тончайшую,  словно  несомая  бабьим  летом  паутинка,  грань!  Незримую  черту,  которая  глубокой  пропастью  разделила  его  жизнь  на  две  половины,  попутно  унося  с  собою  то,  чем  он  прежде  жил,  кажется — целую  вечность  тому  назад! 

Трошин  много  лет  работал  механиком  на  крупном  маслобойном  предприятии,  и  находился  в  более  выгодном  положении  по  сравнению  с  другими  рабочими.  Вернувшись  с  действительной  службы  в  армии,  пройдя  через  первую  в  его  жизни  войну,  Матвей  Ефимович  зверем  вгрызся  в  работу,  стараясь  обеспечить  благополучие  появившейся  у  него  семье.  Но  лет  через  семь,  понял,  что  все  его  старания  подняться  на  достойный  в  его  понимании  уровень  жизни  рабочего  человека,  разбиваются  о  холодно-равнодушное  отношение  к  работающим  на  него  людям,  со стороны хозяина  заводика.  Единственно   чего  он  сумел  добиться   за  годы  непрерывного  труда,  это  выйти  из  полуразваленной  отцовской  землянки,  в  небольшой,  рубленной  из сосновых  бревен,  домик,  позволяя  себе  по  праздникам  накрыть  хороший  стол  и  все!  Матвей  начинал  понимать,  что  ему  не  хватит  и  трех  жизней, заполненных  через  край  добросовестным  трудом,  чтобы  оставить  после  себя  хоть  что-нибудь  достойное  своим  детям,  в то  время  как  «его  хозяин»,  наверняка  обеспечил  безбедное  будущее  себе  и  своим  детям,  на  многие  годы  вперед,  и  его,  Матвеевы   дети,  выросши – будут  как  и  он,  работать   на  также  выросших,  хозяйских  сыновей!   С  этим,  Матвей  Ефимович,  согласиться  не  мог,  и  поэтому,  когда,  в  кажется  ставшем  страшно  далеким  восемнадцатом  году,  к  нему  пришел  латыш  с  бесстрастным  лицом  и  предложил  командовать  артиллерийской  батареей  полка,   он  попрощался  с  семьей  и  ушел  сражаться  за  их  будущее!

Но  то,  что  стало  происходить  впоследствии,  вероятно,  предположить  не мог  никто!  Правящий  класс  мертвой  хваткой  вцепился в  уходящие  от  него  привилегии,  и  завязалась  упорная,  уродливо  жестокая  война,  в  которой  выплеснулась  вся  накопленная  веками  ненависть  между  богатством  и  бедностью,  рабством  и  свободой!

Понимая,  что  он  бессилен  хоть  что-то  изменить  в  нынешнее  время,  Матвей  Ефимович  думал,  как  ему  казалось,  о  главном!  А  главное, в  его  понимании,  было  в  том,  что  бы  народ — сделал  правильные  выводы  из  того  что  происходит  сейчас,  и  в  будущем  ни  его  потомки,  ни  потомки  тех  людей  которых  он  убивает,  никогда   больше  не  вверглись  в  хаос гражданской войны!   И  что  бы   на  века,  исчезло  разделение  единого  понятия  народ,  на  «простых»  и  других,  выделенных  «богом  и  властью», непростых людей!

Думая  об  этом,  Матвей  Ефимович,  только  под  утро забылся  в  беспокойном  сне.

…Ему    приснился  хороший  сон!  Снилось,  что  он  долго  и  яростно  парился  в  жаркой,  пахнущей  дымком  и  березовым  листом  бане,  а  затем,  с  наслаждением  пил  ломящий  холодом  зубы,  слегка  хмельной,  квас.  Войдя  в  дом,  босиком  прошелся  по  чисто  вымытому  полу,  и  упав  на  белые,  хрустящие  крахмалом  простыни,  одержимо  мял  податливо  выгибающееся  под  ним   тело  жены,  которую  он  уже  начинал   совсем забывать.

После  бани,  всей  семьей,  в  чистых  белых  рубахах,  сидели  за  столом  и  пили  чай!   Три  сына,  жена  и  еще,  с  ними  был  четвертый,  умерший  во  младенчестве,  и  все  были этому  очень    рады!  Жена  разливала    из  начищенного  до  зеркального  блеска  самовара  горячайший  чай:  его  наливали  в    блюдечки,  шумно  дули  на  них  и  обжигаясь  хлебали,  вытирая  с  раскрасневшихся  лиц  светлый  и  обильный  пот  чистыми  холщовыми  полотенцами. Детки  шалили  за  столом,  втихомолку  подталкивали  друг  дружку,  заглядывали  в  крутой  самоварный  бок,  повизгивали  от  восторга,  разглядывая  свои  причудливо  искаженные  отображения!  А  сам  он,  сердито  нахмурив  брови  строжил  их,  и  сыночки, хитро  поглядывая  на  ласково  улыбающуюся  мать,  делали  вид  что  боятся  его,  и  это  всех  забавляло!

На  улице  стоял  тихий,  теплый  вечер.  В  широкое  окно  мягко  вливался  ласковый  свет  уходящего  солнца. Слышались  озорные  возгласы  гуляющих  парней,  пощипывающих  на  ходу   зарумянившихся,  нарядных  девок.  Девки  повизгивали  и  били  охальников  по  проворным  рукам.  И  вдруг,  вся  эта  идилия  нарушилась  тяжким,  надсадным  воем!  По  улице,  тяжело  бухая  разбитыми  сапогами  и  лаптями,  бежала  толпа  плохо  одетых,  пьяных  мужиков!  Разлохмачивая  бороды,  они  раскрывали  в  страшном,  безумном  крике,  черные  дыры  ртов  и  гнали  перед  собой  Михейку!   Михейка,  громко  гыкая  от  страха,  бежал,  пытаясь  оглядываться  назад,  но  не  мог  этого  сделать,  так  как  ему  мешала  лежавшая  у  него  на  плечах  большая, кудлатая  овца! Проснувшийся  Трошин  хотел  крикнуть  глупому  мужику  что  бы  он  бросил  овцу,  но  передумал! Безразлично  махнув  вялой  рукой,  комиссар  повернулся  на  другой  бок,  и  вдруг  провалился  в  бездонную  яму  черного,  лишенного  всяких  видений,  сна.

 ************************************************

…Перед  рассветом,  задремавший  доктор  проснулся  от  звуков  раздававшихся  за  дверью.  Кто-то  тихо  но  настойчиво  скреб  крепкое  дерево  косяка  и  громким  шепотом  звал,  по  видимому  купца,  так  как  доктор  явственно  различил  слова  «батюшка»  и  «кормилец»!

— Кто  там?  — также  тихо  отозвался  Виктор  Сергеевич,  вплотную  подойдя  к  двери.

— Я, батюшка!  Фрося,  кухарка!  — послышался  прерывистый  шепот  женщины:  —  Мне  бы,  кормильца  нашего,  Иннокентия  Палыча!

— Спит  он,  Фрося!  Ты  мне  скажи,  я  передам!

Доктор  напрягал  слух,  но  улавливал  только  звуки  тяжелого  дыхания  женщины,  прерываемого   всхлипами  и  с  трудом  сдерживаемым  рыданием.

— Говори,  Фрося!  Отчего  ты  плачешь?

— Беда,  Виктор  Сергеич!  — справившись  с  дыханием,  заговорила  узнавшая  голос  доктора,  кухарка:  — Приехала  баба  молодая,  начальница…  Всю  ночь,  с  комиссаром  была…  Я… Я – подслушала!

— Так  что  ты  слышала?  —  пытался  узнать  Виктор  Сергеевич,  догадываясь,  что  Фросе  трудно  говорить  из-за  душивших  ее  слез.

— Убивать  вас  будут!  Все-е-х!  Только  вора  и  лохматого,  в  очках,  отпустят!  И кормильца нашего убьют,  Инноке-е-е-ен…! – Фрося  не  смогла  договорить  до  конца  и  тихонько  завыла!

Доктор  беспомощно  топтался  у  двери,  трогал  ее  руками,  словно  хотел  через  крепкие  доски  обнять  и  утешить,  хоть  как то  облегчить  страдания  обезумевшей  в  своем  горе  женщины. Он  растерянно  оглядывался  на  офицера  и  проснувшегося  на  шум  попа,  отчаянным  взглядом  прося  их  о  помощи,  и  вдруг,  нежданно  осознав  смысл  услышанного,  поник  и  присел,  на  почему то   сразу  ослабевших  ногах, сползая спиной по шершавой стене!

Он  сидел  и  слушал,  как  за  стеной  тихо  плачет  женщина,  и  напряженно  думал  о  том,  что  ему  непременно  нужно  ответить  ей,  сказать  что-то  очень  важное  в  эту  минуту!

— Фрося!  Тебе  нужно  уйти  отсюда!  И  дочку  забери!  Слышишь  меня?  — доктор сглотнул душивший его горло комок.  Представил,  как  согласно   кивает  головой  плачущая  кухарка,  и  добавил:  —  Ты  вот  что!  Ступай  ко  мне  домой  и  скажи  моей Анне Васильевне,  что  бы  она  убрала  мой  инструмент!  Я  его  в  кабинете…  не  прибранным…  оставил!  Это  очень  важно!  Ступай!  И…  прощай,  Фрося!  Иди!

Доктор  словно  наяву  увидел,  как  согласно,  но  совершенно  не  осмысленно  кивая  головой,  Фрося,  согбенная  горем  невидяще-слепо  уходит  по  коридору  подвала,  тяжело   переставляя   занемевшие  ноги,  держась   рукой  за  обсыпающуюся  побелку  стены!

Доктор  поднялся  и  заходил  по  комнате,  нервно  потирая  отчего-то  начавшие  зябнуть  руки.  Остановился  напротив  мирно  посапывающего  купца  и  хотел  разбудить  его, но  отец  Анастасий  удержал  его  руку.

-Не  надо,  Виктор  Сергеевич!  Пусть  поспит,  ему  еще  понадобятся  силы!  Да  и  нам,  тоже!

Священник  уже  понял,  что  их  ожидает!   И  это  случится —  совсем  скоро, может  быть, через  несколько  часов!

Полковник  стоял  у  окна,  в  которое  начинал  вливаться  мутный,  весенний  свет  нарождающегося  дня. От  стекла  на  него  смотрел  застывшими  глазами убитый  солдатом  кот. Офицер  повернулся  к  людям  и  будничным  голосом  произнес:

— А  ведь  это,  господа,  была  — последняя  наша  ночь!  Расстрельная!

Отец  Анастасий  встал  во  весь  рост,  выпятив  большой  живот,  прочно  расставил  под  широкой  рясой  сильные  ноги.

— Помолимся  Господу  нашему,  братья  мои!  Помолимся  за  землю  нашу  и  народ!  Помолимся  за  здравие  врагов  наших,  ибо  не  ведают  что  творят!

— Помолимся!  — эхом  отозвался  доктор: — Пусть  это  поможет  —  ВСЕМ!  И  —  нам,  тоже!



  • 1717
  • 0
  • Наверх