08 ноября 2019

Родная жена.

   Николай  Федорович  сидел  на  лавке в пропахшей  сыростью раздевалке  рабочей душевой, рассеянно прислушивался к  оживленным  голосам работяг.  Кончилась пятничная  смена,  а  вместе  с  ней  пробежала  и  неделя.  Впереди заслуженные, честно  заработанные,  выходные. 

 Когда то,  еще  совсем  недавно,  Федорыч (так  уважительно  называли  его  знакомые  по  цеху),  тоже,  вот  также,  радовался  предстоящим  выходным,  предвкушая  посещение  пивной,  может быть поездку на рыбалку, или  другие, не менее  приятные  мероприятия.  Но  с  возрастом  его  стали  тяготить  шумные  посиделки,  и  в последние  годы  он  предпочитал  тихую  компанию  своего  соседа,  Кольки  Шустрова,  по  прозвищу  Шустрик.  Пятничные  и  субботние  вечера,  они,  как  правило, проводили  вместе.  Две — три  бутылки  дешевого  «суррогатного»  вина,  любимый  телеканал  «Звезда»,  редкие  вопросы  и  ответы,  что  устраивало  обоих  друзей.

Федорович  не  торопился  домой:  так уж вышло, что в последнее  время его  там  никто  не  ждал.  А Шустрик,  он  появится  как  всегда,  тихо,  незаметно  и главное вовремя.  Вот  так,  сложились  жизненные  дела  пятидесяти  семилетнего  слесаря  высшего  разряда…

Федорыч  жил  в  пригороде,  который  когда  то  дал  основу  для  роста  небольшого  промышленного  городка,  с  населением   примерно  в  сто  тысяч  человек,  и  назывался  этот  пригород  — Шанхай!  Когда  то,  еще  в  пятидесятых  годах,  на  развивающихся  промышленных  разработках  было  немало  рабочих – китайцев.  Прошли  годы,  китайцы  —  как  то  растворились  по  жизни,  а  Шанхай  так  и  остался  Шанхаем,  только неофициально,  названием  не  принятым  властями,  но  признанным  народом…. 

…На  улице  было  ветрено,  мело  легким  буранчиком,  и  поэтому  остыть  после  горячего  душа  нужно  было  основательно.  Болеть  Федорыч  не  любил,  к  часто  уходящим  на  «бюллетень» коллегам относился  предвзято,  считая  таких  рабочих  слабаками,  но  подставляться  по   глупому  под  болезнь не  желал.  Потому и  не  торопился. 

Курить  в  раздевалке запрещалось,  но  на  эти  мелочи  мало  кто  обращал  внимание.  Начальство,  в  душевой,  выше  уровня  мастера  никогда  не  появлялось,  да  и сами рабочие, помывшись,  предпочитали  поскорее  покинуть  пределы  промзоны   предприятия,  так  что  курил  Федорыч в  одиночестве. Непорядок, конечно, но  кто  осмелится  упрекнуть  в  этой  маленькой  слабости   его,  отработавшего  на  ремзаводе  более  трех  десятков  лет, одного из последних «зубров», опытнейших слесарей завода.

К  отдыхающему мужику  подошел  напарник  по  бригаде – Сашок,  парень  лет  под  тридцать,  высокий,  худой  и  нескладный.  Подсев  рядом,  вытирался  не  совсем  свежим  полотенцем.

—  Ты  бы,  Сашок,  полотенчико  простирнул,  если  Наташке  твоей  недосуг! – добродушно  проворчал  Федорыч.

Последние  три  рабочих  дня выдались  на  редкость  напряженными,  и  теперь,  понимая,  что  бригада  сделала  все  что  от  нее  ожидалось,  Федорычу  хотелось  расслабиться  и  поговорить,  пусть  даже  и  о  пустяках.

Сашок  промолчал, чему  Федорыч не  мало  удивился.  Пытливый  мужик  уже  несколько  дней  назад  приметил,  что  по природе  веселый  и  оживленный  парень  выглядит  притихшим  и  подавленным,  но  поговорить  в  связи  с  вышеупомянутой  загруженностью  по  работе,  случая  не  выпадало.

— Что? Опять дома нелады? — спросил он парня.

…Сашок  пришел  в  бригаду  лет  шесть  тому  назад  и  незаметно прижился в ней.  Парень  как  парень, и  бригада,  состоявшая  из  шести  человек, радушно  приняла  его в  свой  состав.  Сашок  был  самым  молодым,  в  бригаде  работали  «матерые»  слесаря,  поэтому,  она  на  Ремзаводе считалась элитной!  Не  по  зарплате или привилегиям,  а  по  качественному  ее  составу. На заводе,   кроме  них  никто не  мог  выполнять  изредка выпадавшие  сложные  и  ответственные  работы,  и  поэтому – работа  маленького  коллектива,  носила  больше  «авральный»  характер,  и  в  обычные  дни  большой  рабочей  нагрузки  у  них  не  было.  Сашок  укрепился  в  бригаде  среди  пожилых  рабочих,  чем то  в  подобии  «сына  полка»,  хотя  у  этого  сыночка — уже  рос  потихоньку,  свой, двухлетний  сынок,  которого  молодой  отец  гордо  называл  —  Сан  Санычем!  

Секретов  в  маленьком  коллективе   не  было,  да  и  какие  могут  быть  «особые  секреты»  у  рабочего  человека,  жизнь  которого  ежедневно  проходит  на  виду  десятков  людей?  Поэтому  и  спросил  парня  Федорыч,  напрямую, без предисловий, столь   бесцеремонно  вмешиваясь  в  его  личную  жизнь.

— Опять!  —  нехотя  ответил  Сашок:  —  Веришь,  Федорыч,  устал  я  уже  с  ней!  Вроде  все  у нас хорошо  начиналось,  а  как  сынок  родился – так  и  покатило!  Я  один  работаю,  зарплата  сам  знаешь,  какая!  Нехватки  пошли,  она  и  психует!  А  еще,  за  квартиру  думать  надо!  Ну  как  я  сейчас  кредит  или  ипотеку  возьму,  тогда  и  совсем  жить  не  на  что  будет!  Прошу  ее,  потерпи  Наташенька   еще  годок,  подойдет  очередь  на  «садик»,  определим  Сан  Саныча,  а  там  и  ты – на  работу  выйдешь!  Дело  и  веселее,  пойдет!  Не  сразу,  лет  через  15-20,  все  у  нас  будет!  —  парень   перемолчал,  и  заговорил  снова,  видать – сильно  наболело  на  душе:   —  Она,  Федорыч, девка  хорошая,  по  любви  сошлись,  да  вот  как  то – разладилось  у  нас! Я  может  из-за  этого,  и  выпивать  начал!  А  с  этим  делом,  еще  хуже  пошло  у  нас!  Вовсе,  словно  чужими    становимся!  Уже  и  про  развод,  думки  пошли!  Может  и правда, так  обоим  легче  будет!

Федорыч  вздохнул,  благодушное  настроение  понемногу  улетучивалось.  У  самого,  нет — нет,  а  по  душе, острыми коготками   скребли  невидимые, но прилипчиво неотвязные  «кошки».

—  У  меня,  паря,  тоже , не  слава  Богу!  — вздохнул  слесарь:  —  Да  ты,  слышал  наверное,  как  у  меня!

— У  тебя  хоть  дом  свой,  уже  легче! – вздохнул  Сашок.

Федорыч  согласно  кивнул.  Дом  у  него  был,  достался  в  наследство  от  родителей.  Да  и  не  наследство  это,  так  считал  он,  а  больше – родовое  гнездо!  Дед  и  отец,  Федорыча,  построили  его  сами.  Строили  долго,  почти  10 лет.  Старожилы  Шанхая  посмеивались  над   старым  Кожемякиным,  куда  мол, строишься,  как барин, на  три  уровня?  Но  крепкий  мужик  отшучивался: «А  то  и  строю!  Как  выйду  на  пенсию,  так  с  бабкой  на  нижний  «этаж» жить  уйду!  А  в  доме,  сын,  с  молодой  женой  будет!  Мансарду,  под  Кольку,  внука  готовить  надо!  Вот  и  будем  жить  — три  семьи,  и  каждая,  по  своему уровню! Чем мы хуже бар да дворян?

Дом,  крепкие,  упрямые  мужики — построили,  вот  только  мансарду  довести  до  ума  не  смогли,  Так  и  стояла  она, большим  чердаком!  Старый  хозяин  вышел  на  пенсию,  и  переселился  вместе  с  женой  на низы,  в теплый  и  сухой  полуподвал  из  четырех  комнат.  Вверху —  жил  сын  Федор,  с  женой  и  маленьким  Коляшкой!   Внучок  с  детства  бегал  в  низ,  в  гости  к  бабушке  и  деду!  Хорошо  было  мальцу,  рядышком,  под  одной  крышей!  Сиганул с крылечка и все дела…

Правнуков  старики  не  дождались.  Ушли  друг  за  дружкой,  почти  в  след.  И  как  прожили  всю  жизнь  вместе,  так  и  нынче,  лежат  рядышком,  не  расставаясь!  Они  оба так  хотели! 

…Прошло  время!  Выросший  Коляшка,  привел  в  семью  жену  Леночку,  и  ставшие  теперь  «старыми»  Федор  с  женой,  переселились  в  родительские  комнаты,  на  «доживание»,  как  шутил  постаревший  хозяин. Но  это  продолжалось  не  долго.  Подорванные  работой,  пережившие,  будучи  еще  детьми,  полуголодное  военное  время,  умерли  Федорычевы  родители,  с  разрывом  в  два  года.

Мансарда  так  и  не  понадобилась,  а  потому,  как и прежде, служила  чердаком.  И  вроде  бы  все  и  ничего,  как  у  людей,  да  только не  совсем  так,  пошла  жизнь  у  Николая!

В  последствие,  Федорыч  не  раз  размышлял  о  причинах  своей  не  сложившейся  семейной  жизни,  и  находил  он  ее  в  своем  юношеском  прошлом,  в  своей  молодости.

В  те  далекие  пятидесятые,  шестидесятые  годы  промышленного  роста  страны,  интенсивно  применялся  труд  заключенных,  ЗК  —  как  их  называли  в  народе.  Не  избежал  подобной  участи  и  поднимающийся  рабочий  поселок,  в  котором  проживали  Кожемякины.  Некогда  тихий  и  спокойный  район,  быстро наполнился  бывшими  заключенными:  расконвоированными,  спецпоселенцами,  которые  и  принесли  с  собой  не  малые   изменения  в  жизнь  поселка.

Федорыч  рос  крепким  и  своенравным,  за  что  не  раз  был  порот  строгим,  старавшимся  оградить  сына  от  уголовного  влияния,  отцом.  Однако  это  не  помогало!  Коляшку упорно  манила  и  притягивала  к  себе,  как  он  тогда  считал,  «настоящая  мужская  жизнь»,  построенная  на  понятиях  и  праве  сильного.  А  силушки  у  молодого  парня  было  невпроворот, хоть  отбавляй!  Несколько  лет,  юноша,  как  он  позже говорил  сам о себе –  «ходил  по  краю!»

Немало  его  друзей  ушло  на  зону,  кто- то  погиб  там в  разборках,  но  самого  Коляшку  — судьба  берегла,  как  видно, для  другого!  Немалую  роль  сыграл  и  тот  факт,  что  он  был  призван  в  СА,  и  честно  отслужив  три  года  в  Морфлоте,  вернулся  оттуда  несколько  иным  человеком.  Повидавший  жизнь,  пройдя  «кругосветку»  вокруг  Земного  шарика,  парень  заметно  охладел  к  воровской  «романтике».

Выпивал  он   как  и  прежде,    бывших   друзей  своих    не  чурался,  но  вплотную  в   их   уголовные  дела  не  входил,  заняв  некий, своеобразный  нейтралитет!  Авторитетом  в  поселке,  Федорыч  пользовался  в  обеих  средах,  и  сохранил  его  до  самой  своей  смерти,  в  шутку  называя  себя «полу блатным!»

Но  судьба,  сохранив  его  самого – ударила  с  другой  стороны,  жестоко  и  беспощадно!  Выросший  среди  криминала,  тогда  еще  молодой  Федорович,  сквозь  пальцы  смотрел  на  «проказы»  своих  подросших  сыновей,  полностью  игнорируя  мнение  своей  жены  Елены.  В  пьяной  драке  погиб  их  старший  сын!  Федорович,  почерневший  от  водки  и  горя,  смертно  поклялся  своею  рукой  покарать  убийцу  сына,  после  отсидки,  отмерянному  ему  судом,  срока!  Тогда  он  снова  ступил  «на  край»,  но  судьба  опять  уберегла  его  от  неминуемого  срыва!  Виновный  в  гибели  сына ,  по  какому – то  случаю погиб  в  далеких  краях сам!  

Второй  удар,  не  слабее  первого,  настиг  его  семью  примерно  через  год!  Второй  сын  Федоровича,  по  приговору  суда,  отправился  в  свою,  как  потом  выяснилось,  первую,  но  не  последнюю  «ходку!» За  первой  последовала  вторая,  затем  третья,  и  сейчас,  Федорыч  уже  несколько  лет,  ничего  не  знал  о  судьбе  своего  младшего,  не  пожелавшего  вернуться  в  родные  края, после  последнего  освобождения.

Федорович,  как  и  положено  человеку  выросшего  в  «понятиях» —  по такому  повороту  в  жизни,  внешне,  никаких  признаков  беспокойства  не  подавал,  но  что  происходило  у  него  в  душе,  знал  только  он  сам,  один!  Даже  не  делился  своим  горем  со  своей  верной  подругой  Леной…

Лена,  всегда  была  ему  хорошей  женой,  но  после  всего  случившегося,  она  начала  «уходить»!  Бывает  так,  есть  рядом  родной  человек,  но,  когда  то  внезапно настает  момент,  и приходит  понимание – что  его  НЕТ,  хотя  он  и  находится  рядом!  Ни  разу,  за  всю  совместную  жизнь,  Лена  не  упрекнула  мужа,  даже  после  случившегося  с  их  сыновьями,  но  Федорович  понял – она  его  никогда  не  простит!  И  теперь, живут  они  вместе,  только  потому,  что  ее  к  этому  обязывает  долг!  Долг, основанный  на  человеческих,  а  не  на   блатных  понятиях…

Лена  не  винила  мужа,  понимала,  что  по  иному  он  жить  не  умеет  и  не  сможет,  и  жалела  его,  как  любая  женщина  может  пожалеть  потерявшего  себя  человека.  Только жалела  женщина,  но не  мать!  Как мать, Лена не  смогла  простить  своего  мужа,  не  сумевшего  или  не  захотевшего  сберечь  ее  сыновей  от  того  края,  по  которому  он  ходил  когда-то  сам!

Жалости  Федорыч  не  терпел,  каяться  ни  в  чем   не  собирался,  так как   винил  в  постигших  их  несчастиях,  что  угодно,  кого  угодно —  но  только  не  себя!  Но подспудное чувство вины грызло его закаменелое в упорстве сердце, и не выдержав тяжести навалившегося жизненного груза  он  запил!  Не  то  что  бы  совсем,  в  «глухую»,  нет!  Он  по  прежнему  работал,  был  уважаем  и  окружен  друзьями,  никто  не  видел  его  валяющимся  в  пьяном  беспамятстве  на  улице,  но  пить  стал  много  больше  прежнего! 

Единственным  связующим  с женой   жизненным   звеном, осталась  — дочь!  «Поскребыш!  Все  силы  в  ее  вложили!» —  шутил,  в  тогда  еще  благополучное  для  их  семьи   время,   Федорыч!  Но  и  это  звено  оказалось  неожиданно  хрупким,  и  лопнуло  с  оглушающим  звоном,  окончательно  сразив  полным  непониманием  происходящего,  отца!  

Дочурка,  в  противовес  крупному  отцу  и  братьям,  росла  маленькой,  умницей  отличницей,  и  выросла в  очень  красивую,  изящную  девушку!  Федорыч,  даже  тайком  от  всех,  сомневался  в  своем  отцовстве,  не  веря  в  то,  что  он, здоровенный и медведковатый мужчина,  смог  вызвать  к  жизни  такое  миниатюрное, невесомо прекрасное  существо.  Однако , скоро  ему  пришлось  убедиться  в  наличии  между  ним  и  дочерью  кровных  уз,  и  лучше  бы,  этого  убеждения  не  было  в  его жизни!  Характер!  Дочка  вся  словно  вылилась,   на  неведомом  генном  уровне  переняла от отца  его  упрямство,  непримиримость,  и  несгибаемое  упорство!  

После  потери  сыновей,  Федорович,  смутно  отдавая  себе  отчет  в  косвенной  причастности  ко  всему  произошедшему,  всеми  силами  старался  выполнить  свой  родительский  долг,  но  натолкнулся  на,  поначалу  глухое,  но  затем  все  более  возрастающее,  сопротивление  со  стороны  «сопливой  девчонки!»  Пытаясь  оградить  дочь  от  пагубного  влияния  улицы,  не  считаясь  с  ее  мнением  и  интересами,  Федорович  применил  к  подростку,  мягко  сказать,  «нетрадиционные  методы  воспитания»  Наказания  сыпались  на  ребенка  одно  за  другим,  иногда  даже  и  без  основания,  так —  наперед!  По  другому,   Федорыч  не  умел  и  не  понимал,  да  и  знать  не  хотел!  Он  и  сам  не  заметил,  как  и  когда  сумел  перенести  в  свою  семью,  воспитавшие  его  самого  уличные  понятия,  и  искренне  поражался  неприятию  его  жизненной  позиции  со  стороны  жены  и  подрастающей  дочери!  

Реакция дочки, на его воспитание, была непредсказуемой: она стала уходить из дома. В первый  раз ее  искали  два  дня!  Затем  были  еще  уходы,  и  еще,  и  еще!  Федорович  свирепел  в  поисках,  грозился  своими  руками  удушить  «малолетнюю  сучку»,  бессильная  злоба  отравляя  его перекидывалась  на  жену!  Он  был  убежден  в  том,  что  жена  заодно  с  дочерью,  и  скрывает  от  него  места,  где  та  прячется  по  несколько  суток!

В  их  почти  разрушившейся  семье  начались  скандалы!   Впрочем,  к  чести  Федоровича,  жену  свою  он  никогда  за  тридцать  лет  жизни  и  пальцем  не  тронул,  в  плохом  смысле  конечно!  Знал,  что  не  сможет  применить  силу  и  сейчас,  ни  к  ней,  ни  к  дочери!  Он  любил  их  обеих,  но  по  своему! Любил — по  заложенным  в  него  понятиям,  которые,  почему  то,  были  не  поняты  и  не  приняты  ими!  Осознание  своего  бессилия,  удручало  Федорыча  все  больше  и  больше!  Утешение  давала  только  водка,  она  стала  его  спасительной  соломинкой,  за  которую  он  стал  цепляться  все  крепче!

Осознав,  что  примирить  отца  с  дочерью  не  возможно,  ушла  Лена!  Федорыч  слышал,  что  они  сняли  квартиру,  и  тщательно  скрывают  от  него  свое  местожительства!  Слышал  и  то,  что  живется  им  очень  туго и безденежно,  но  прошла  зима  а  они  так и не вернулись  в  свой  дом!  После  их  ухода,  Федорович  запил  «по  полной»,  и  едва  не  лишился  работы,  если  бы  не  окончательно  сдавшая  печень.   Больница спасла его от увольнения. Там он  подлечился – но  плохо!  Скоро слег  вторично,  и  тогда  к  нему  стала  приходить  Лена,  один  раз  пришла  и  дочь,  но  разговора  между ними не  получилось!

Пока  он  находился  на  лечении,  жена  и  дочь  вернулись  в  опустевший  дом.  Но  едва Федорович  выписался,  дочка,  которой  на  тот  момент  исполнилось  16  лет,  сразу  ушла на квартиру, которую ей сняла мать.  Лена  осталась с больным мужем, и часто навещала  свою  дочь,  старалась  быть  в  курсе  ее  жизни,  помогала  деньгами.  Федорович  никогда  не  спрашивал  у  жены  о  дочке!  Он  — «забыл»  про  ее  существование,  но  в  денежной  помощи  не  отказывал!

Когда  он  вышел  на  работу,  Лена  ушла  к  дочери.  Впрочем,  он  не  остался  один.  Случай  свел  их  семью  с  парнишкой,  который  учился  в  горном  колледже. Заостряться  на  этом  случае,  Федорыч  не  любил!  Дело в  том,  что  у  Бориски, (так  звали  парнишку)  начали  завязываться  отношения  с  его  дочерью,  и  было  время,  когда  знавшая  обо  все  Лена,  попросила  своего  мужа  приютить  на  время  студента,  пока  тот  не  отыщет  себе  квартиру.  Вот  так  и  появился  в  его  жизни  спокойный,  рассудительный  паренек.  Личные отношения  у  ребят  не  сложились,  рано  повзрослевшая  дочь  уже  имела  перед  собой  определенные  цели,  и  паренек  из  бедной  семьи  ее  никак  не  устраивал.  Федорович  догадывался  об  этом,  и  еще  больше  сердился  на  свою дочь,  искренне  считая,  что  ей  бы — лучшей  пары чем Бориска, не  найти,  так  как  он  усмотрел  в  парнишке  то,  чего  он  не  смог  добиться сам и дать  своим  сыновьям.

Молодежь  «разбежалась»,  а  Бориска – остался, почти еще на один год!  Федорыч,  да  и  Лена  тоже,  привязались  к  парню,  и    попросили  его  остаться  в  пустеющем  доме.  Лена   приходила  один  или  два  раза  в  неделю,  готовила  загодя  еду, следила  за  домом.  Иногда,  если  было  слишком  поздно  по  времени,  оставалась  ночевать,  но  Федоровичу  от  этого  было  только  хуже!  До  самого  утра  он  ворочался  на  скрипящей  кровати,  часто  вставал  курить,  ложился,  снова  поднимался,  и  так  до  утра.  Проходило  тягостное  время,  в  понимании  того,  что  совсем  рядом,  протяни  руку  и  ощутишь,  лежит  на  соседней  кровати,  и  так  же  как  и  он,  не  спит,  вглядываясь  в  долгую  ночь, — человек,  которого  он  любил,    любит  и    сейчас,  но  который  почему то  стал  непомерно    далеким  и  чужим!  И  это  понимание  разрывало  его  сознание  своей  непоправимостью!  Не  мог  он  подойти  к  ней первым!  Не  мог!

Утром,  перекинувшись  пустыми,  ничего  не  значащими  фразами,  они будили  Бориску,  и  Лена  уходила,  торопясь  на  работу!  Вечерами  приходил  Шустрик.  Пить  спиртное,  Федорыч  стал  значительно  меньше,  но  совсем  не  бросил!  Бориска,   в  их  «мероприятиях»,  совершенно  равнодушно  относясь  к  спиртному, не участвовал.  Федорович  такое  дело  одобрял и  приветствовал,  однако,  «своего  случая» — не  упускал,  только  теперь – понемногу!

…В  раздевалке  кто – то  громко  хлопнул  дверью,  и  задумавшийся  Федорыч,  вздрогнул!  Ему  показалось,  что  прошла  целая  вечность,  которую  он  провел  в    воспоминаниях,  но  забытая  сигарета  еще  тлела,  источала  тонкую  струйку  дыма,  а  рядом  с  ним,  по  прежнему,  вздыхал  огорченный  Сашок!

—  Вот  что,  Саня!  — слесарь  взглянул  на  висевшие  над  входной  дверью  электронные  часы:  — Время  еще  есть!  Расскажу  я  тебе,  одну  историю!  А  к  чему – сам  решай!  Было  все  это – году  в  85-том,  приболел  я  тогда!  Откуда  взялась  эта  опухоль – нарост  на  лучевой  кости,  так  и  не  понял.  Но  дошло  до  того,  что  и  чайник  уже  не  мог  поднимать!  Так  и  попал  в  областную  травматологию.  Недели  три  готовили  к  операции,  а  там  пошло,  поехало!  Поместили  в  палату,  как  оказалось – повезло  мне!  Палата  та  была  на  четырех,  и  ни  одного  лежачего!  Через  стену,  другая  была,  человек  но  двадцать,  не  меньше!  Так  там  такое  творилось,  что  мы  туда  и  носа  не  совали,  кроме  — одного деда!  Скоро  поймешь,  о  ком  я говорю!  Четверо  болящих,   нас  в палате было,  потом  я  понял,  что  —  повезло  мне  дважды!  Настоящие  люди  рядом со мною оказались!

Сразу,  в  глаза  мне  бросился  Ефимыч,  так  мы  его  звали.  Здоровый,  крупный  мужик,  побольше  меня!  Ему  тогда  было,  наверное,  как  и  мне  сейчас,  под  шестьдесят!    А  попал  в  больницу – по  глупости!  Рассказывал,  что  на  спор  с  шоферами,  поднял  и  перенес  шагов  на  десять  газоновский  движок,  в  полном  сборе!  Перенести,  говорит,  перенес — а  когда  опускать  начал,  связка  бицепса  и  щелкнула,  оторвалась!  Сшили ее,  да  не  так,  что-то!  Вот  и  направили  его  в  областную! Солидный  дядька,  механиком  в  гараже  работал.

Другой – помоложе,  но  все  равно,  против  меня  пацана  «старик!».  Аркаша,  его  звали,  а  «аркаше» — не  меньше  40  годов  было,  а  мне  всего – 26!  Но  я  уже  женат  был,  и  сыночка  мы  с  Леной заимели!  Давно  все  было,  фамилий  их,  убей  не  помню,  а  имена  и  лица – как  сейчас вижу!  У  Аркаши  что-то  с  ногой  было,  пластины,  шурупы,  в  общем – ничего  хорошего!

И  самое  главное —  Иван  Иваныч,  хохол!  Тот,  был  среди  нас  самый  старый,  уже  на  пенсии!  Тогда  в  60  лет,  мужики  уходили!  Да  и  лечение – операция, осмотр  и  прочее,  все  было бесплатно!  Так  вот  этот  Иван  Иваныч,  и  был  — чудо,  человек!  Веселый,  добродушный!  Каждому  слово  ободряющее  найдет,  любого  выслушает  и  поддержит!  И  никогда,  с  его  лица не  сходила  улыбка!  Хорошая  такая,  и  добрая  и  веселая!  Так  он  то  и  ходил,  в  ту  палату  большую!  Я  раз,  два  туда  глянул,  и  больше  не  ходил!  А  он – два,  три  раза  за  день,  как  врач  на  обходе!  Я  молодой  был,  глупый,  спросил  как-то  раз,  зачем  ты  в  эту  вонь,  ходишь?  А  он  посмотрел  на  меня,  и  так,  с  укором  говорит: « Там  люди,  и  они  меня  ждут!»  Стыдно  мне  тогда  стало!  А  он  зайдет  в  ту палату,  а  там  шутки,  смех  начинается!  Сколько  он  историй  всяких  знал,  полтора  месяца  я  с  ними  был,  и  каждую  ночь — вечер,  новая  байка!  Сильный  духом был  человек!

« Латали» —  нас  по  очереди!  Сначала,  мы  Ефимычу  помогали,  потом  Аркашу  — поднимали,  сажали,  водили!  Ему после  операции  очень плохо  было,  помогали  как  могли!  Добрались  и  до  меня!  Что надо  сделали,  там  вырезали  — выпилили,  в кости – живца  моего – же  вставили,  а  потом  началось!  Я  на  боль  терпеливый,  но  то,  что  было  тогда,  я  называл – «черной»  болью!  Но  не  сдавался,  стыдно  было,  что  бы  из под  меня  «утку»  выносили!  Да  еще,  санитарки – девчата молодые!  Вот  и  путешествовал  я  на  «толчок»  самотопом!  Десять  шагов  за  сорок – пятьдесят  минут  проходил  по  миллиметру  ноги  двигал!  Лежишь,  бывало,  и  думаешь: «Хоть  бы  не  чихнуть,  не  кашлянуть!».  А  оно  ведь  так,  когда  нельзя – всегда  больше  хочется!  Главное, рука – хоть бы хны, и не чувствую, а тазобедренный, откуда на ремонт надкостицу брали, мама не горюй! …Вот  так  и  жили! 

Когда  мне  совсем  хреново  стало,  помню,  подошел  ко  мне  ночью  и  стал  разговаривать!  Я  про  Ивана  Ивановича!  Ободряет,  рассказывает  про  разное,  а  потом  вдруг – призадумался,  замолк!  А  я,  еще  подначил  его,  что-то  вы  пригрустили,  Иван  Иваныч!  Не  похоже  на  вас!  

Вот  тут – то,  он  и  заговорил!  Я  даже  опешил,  и  боль  ушла!  Четвертую  неделю  вместе,  и  не  думал,  что  он  так  может!  Больница  она  ведь  как?   Она  людей  —  как  рентгеном  светит!  Если  трус  и  нытик – не  скроешь,  если  подлец  и  хам – то  еще  больше  обостряет!  А  если  ты  человек,  то  и  люди  к  тебе,  по  людски,  по  совести!  Вот  так  то,  Сашок,  бывает! 

Федорыч  призадумался,  прикурил  новую сигарету.

—  Так  он  мне  и  говорит:  «Счастливый  ты  человек,  Коля!  Выздоровеешь,  домой  поедешь!  У  тебя – сынок  есть,  жинка  ридна,  она  ждет  тебя!  И  все  у  вас  будет  хорошо!  А  я  не  знаю,  как  будет!».  Прикинь,  какой  расклад  дает!  Не  понял  я,  и  спрашиваю  его,  что  у  него  не  так?  И  как  понять  про  «жинку,  ридна  не  ридна!».  Он  и  отвечает  мне,  грустно  так:  «А  та  жинка  ридна,  с  которой  ты  жизнь  прожил,  с  которой  деток  вырастил!  Такая,  никогда  не  оставит,  не  бросит!  Вот  то  и  счастье,  простое, но крепкое!».  

Потряс  он  тогда  меня  такой  ясностью!  Оказывается,  у  него  жена,  с  которой  он  почти  40  лет  прожил  —  умерла!  Прошло  время,  и  он  чтобы   не  мешать  детям,  сошелся  с другой  женщиной!  А  так  выпало,  что  у  него  скоро  будет  тяжелая  операция!  «Врач  сказал  честно,  все  может  быть!  Даже  временный  паралич!  И  как  тогда  меня  примет  новая  жинка – не  знаю,  а  моей  Гали  больше нет!  Уж  пусть  лучше  мне  Бог  смерть  пошлет,  устал  я  без  нее! »

Так – то,  Сашок!  А  мы  и  не  знали  про  его  горе,  спросить  не  догадались!  Зачем?  Он  же  такой  веселый,  всех  ободряет,  всех  смешит!  Не  может  у  такого  человека  быть  плохо!  А  он – ГОРЕ  в  себе  носит!  Молча,  носит!   Человечище,  а  не  человек!  А  чем  я  его,  пацан  —  утешу?  Только  и  помню,  здоровой  рукой  пожал  ему  руку!  … Долго  он  тогда  со  мною  был,  много  рассказывал  про  свою  жизнь,  про  других!  Если  бы  мне  хоть  один  такой,  в  виде  попа  попался,  я  бы,  наверное,  из  церкви  не  выходил!  Первый  раз  я  такого  человека  узнал,  и  больше  не  встречал!

Федорыч  задумчиво  дымил  сигаретой,  словно  заново  переживая  ту памятную  ему  ночь!

—  А  дальше,  Федорыч?  Что  дальше  было?  Как  с  ним?

—  Не  знаю,  Сашок!  Выписали  меня  первым,  а  адресами  обменяться,  или  как  по  другому  узнать – ума  не  хватило!  Попрощался,  я  с  ними — и  все!

Федорыч  замял  окурок,  положил  руку  на  плечо  парню:

—  Уехал  я  домой,  Сашок,  и  все  забыл!  Вспомнил  только тогда,  когда   Земля  подо  мною  шататься  началась!  А  ведь  Иван  Иваныч просил  меня,  не  забывай  говорит,  слов  моих!  Как  же,  дурень!  Запомнил!  Если  бы  помнил,  глядишь — по  другому  у  меня  в   жизни,  вышло  бы!  А  теперь —  вспоминай,  не  вспоминай,  поздно  уже,  ушло  мое  время!  И  у  Лены  —  тоже!  Четвертый год,  эта тягомотина, тянется! …Давай  одеваться,  время  идет!

Одевались  молча.  Каждый  думал  о  своем. И уже на выходе, Федорыч сказал, как бы невзначай:

— Я,  Сашка, отродясь,  советов  никому  не  давал,  не  по  понятиям  это!  А  тебе  скажу!  Это  он  про  меня  с   Леной  говорил,  про  тебя  с  твоей  Наташкой,  про  Сан  Саныча  вашего!  Он  далеко  глядел,  Иван  Иваныч!  Так  что,  не  торопись  решать,  подумай!

Метель  разыгрывалась  не  на  шутку.  Подходя  к  автобусной  остановке  для  рабочих,  Федорович  заговорил  снова: 

—  А  жилец  мой,  Борис,  съехал!  Вырос  парень,  три  года  отслесарил  и  сам,  без  ничьей  помощи,  в  мастера  вышел!  —  помолчал  и  с  гордостью  добавил:  —  Наша  школа!  Но  меня   не  забывает,  навещает  старика! … А   я – так,  полублатным  и  остался! – и  в  его  словах  скользнула  горечь.

…Прошло меньше  года  после  этого  разговора.  Сегодня,  ветреным  и  морозным  ноябрьским  днем,  хоронили  Николая  Федоровича!  Смерть  его  по  большому  счету была  предсказуема,  но  она  всегда  приходит  неожиданно,  заставая,  остающихся  жить,   врасплох!

Людей,  провожающих  слесаря  в  последний  путь  было  не  много.  Народ горбился  под пронизывающим  ветром,  прятали  руки  и  лица  в  воротники  и  рукава. Торжественно  звучащих  речей  никто  не  произносил: все  было  просто  и  как  то обыденно.  И  вправду,  что  потерял  этот  мир,  провожая  еще  одного,  из  многих  живших на  большой  Земле?

Первая  попрощаться  с  мужем подошла  Лена.  Она  долго  смотрела  в  его  умиротворенные  черты  лица,  погладила    холодные  руки,  поцеловала  в  закаменевшие  губы,  и,  прижавшись  горячей  щекой  к  его  виску,  что – то  тихо  и неслышно  шепнула!  Затем  подошла  дочь,  торопливо  «клюнула»  покрасневшим  от  холода  носиком  в  потемневший  лоб  отца,  и  зябко  кутаясь  в  шубку, отошла  в  сторону.

Попрощался  с  усопшим  Сашок,  его  откомандировала  на  похороны  бригада,  отправив  вместе  с  ним  могильную  оградку,  сделанную  красиво  и  аккуратно  — прощальный  дар  своему  товарищу!

Последним  подошел  парнишка,  худощавый,  с  непокрытой  русой  головой.  Он  постоял  пред  телом  Федоровича,  и  склонился  в  последнем,  молчаливом    поклоне.

…Глухо  стучали  мерзлые  комья  земли  о  крышку  гроба,  люди  торопливо  проходили  у  могилы,  бросая  в  нее  застывшую  глину.  И  только  Лена  и  молодой  парень,  не  торопились.  Они  выбирали  прощальные  горсти  земли,  отыскивая  помягче,  и  осторожно  сыпали  их  на  домовину,  словно  старались  не  потревожить  покой  уснувшего  навеки   Федорыча!

Скоро  все  разошлись  или  разъехались,  Дочь  Федоровича,  отогревалась  в  чьей то  теплой  машине.  У  свеженасыпанного  холмика  остались  трое.

—  Спасибо,  Боренька,  что  пришел  проводить  его!  — сказала  Лена,  не  сводя  сухих,  воспаленных  глаз  с  могилы  мужа:  —  Я  знаю,  он  —  любил  тебя,  и  гордился,  что  ты  у  него  есть!

—  Я  знаю! – просто  ответил  Борис.

—  А  я,  не  успел  сказать  Федорычу,  что  у  нас  с  Наташей  будет  второй ребенок!  — грустно  проговорил  Сашок:  —  Если  бы  не  он,  этого  бы  у  нас   не  случилось!

…Борис  кивнул  им  на  прощание  и  пошел  в  сторону  ворот.  Девушка,  сидевшая  в  машине,  слабо  махнула  ему  рукой,  но  парень  ничего  не  замечая,  уходил  дальше…  

—  Боря!  —  окликнула  его  Лена:  —  Может  быть,  для  тебя  это  важно!  Я  —  простила  его!  Он  не  мог  жить,  по  другому!

Парень  остановился,  осмысливая  услышанное,  и  снова  кивнул  ей  в  ответ…
— Я знаю, теть Лена! Знаю!

   Январь  2017г.

  • 1238
  • 0
  • Наверх